«Милость выше справедливости»: писатель Евгений Водолазкин — о фильме «Авиатор», времени и памяти
Одним из самых заметных кинособытий ушедшего года стала премьера фильма Егора Кончаловского «Авиатор» по мотивам одноименного романа Евгения Водолазкина. Мы побеседовали с писателем о сложностях перевода с литературного языка на драматический, роковых жизненных ошибках, от которых могут не уберечься даже самые высоконравственные люди, беспамятстве как антитезе покаяния.
Несмотря на то, что инсценировки «Лавра», «Чагина», «Соловьева и Ларионова» идут по всей стране, Евгений Водолазкин никогда не вмешивается в работу режиссера. С фильмом Егора Кончаловского вышло иначе — автор принимал самое активное участие в работе над картиной и рассказал, что из этого вышло.
— Евгений Германович, некоторых ваших поклонников удивило, что в киноленте слишком много внимания уделяется второстепенным героям книги — биологу Гейгеру, сыгранному Константином Хабенским, и его жене Насте, олигарху Желткову в исполнении Евгения Стычкина и его подруге Валентине, сыгранной Софьей Эрнст. А правда, зачем столько народу?
— Эти линии совсем не лишние. В случае работы с «Авиатором» просто по законам сценарного мастерства нужно было усиливать драматургический конфликт, вводить дополнительных персонажей. Это было очень точно и выверенно сделано Юрием Николаевичем Арабовым, который согласился написать для нас сценарий. Вообще, большинство неожиданностей предложил я. Книга и фильм — это гусеница и бабочка. Разные ипостаси одного существа.
— Насколько, на ваш взгляд, фильм передал философский смысл романа?
— Думаю, что в той мере, в какой кино может отражать литературу. Когда-то Василий Шукшин выпустил очень хорошую статью о средствах кино и средствах литературы. Там он говорил, что кино — младший брат литературы, и ему, в общем, не нужно пытаться стоять вровень со «старшей сестрой» ни в объеме, ни в подробностях, ни, так сказать, в области философии. У кино другие задачи. Ведь когда снимается фильм, режиссер не подразумевает подробного пересказа текста. Это невозможно, да и не нужно — зачем этот дайджест романа на пленке? Что касается конкретно «Авиатора», то я сам призвал съемочную группу отказаться от точной передачи всех фактов или порядка следования событий. Мне кажется, что я был прав.
«Комедия сложнее драмы»: народный артист РФ Владимир Машков — откровенно о профессии актера
— В чем же залог качественной экранизации?
— Она — своего рода комментарий, передающий разные пласты основного текста. Это могут быть настроения, атмосфера, какой-то локальный эпизод, который не раскрыт в романе, но интересен. И это в каком-то смысле будет продолжением романа. Вот, например, я очень люблю Патрика Зюскинда, но когда сняли «Парфюмера», я несколько разочаровался. У меня были свои, большие ожидания в отношении фильма, мне казалось, что если по такому роману потрясающему снимают, это будет что-то запредельноею.... А вышел просто хороший костюмный фильм. И снят он правильно, и все ружья стреляют, но магии нет, и, в общем, это тоже не случайно. Кстати, Зюскинд долго не соглашался на экранизацию своего романа, ему приносили сценарий за сценарием, он говорил «нет». В конце концов ему предложили восемь миллионов евро, он продал киностудии свой роман и сказал: делайте, что хотите. Фронтальная атака на литературное произведение редко ведет к успеху, к художественной победе. Но с лентой Егора Кончаловского другой случай — это очень хороший фильм.
— На одной из презентаций вы говорили, что в «Авиаторе» главным образом хотели рассказать о том, о чем обычно молчат, потому что очень стесняются, — о вечной любви. А была ли там заложена идея возмездия, «мне отмщение, и аз воздам»?
— Отчасти это роман о покаянии, отчасти — о памяти и времени. Именно поэтому мне было важно, чтобы герой, авиатор Иннокентий Платонов, в самом начале потерял память и потом восстанавливал ее по крупицам. Ему было что забывать — он убил человека.
— Но ведь Платонов — хороший, религиозный человек, а пьяницу и стукача Зарецкого, блестяще сыгранного Антоном Шагиным, он убивает случайно, защищая честь любимой женщины….
— Это как раз тот пункт, по которому мы расходились с Егором Кончаловским. Он захотел сделать Платонова менее виноватым. В романе Иннокентий планирует убийство, он несет статуэтку Фемиды за пазухой и поджидает Зарецкого на улице, когда тот должен вернуться с работы.
Место тоже выбрано не случайно: сейчас это Ждановская улица, а в начале 20 века там была пустошь на берегу небольшой реки Ждановки. Мало кто помнит, что именно здесь после первого посещения старухи-процентщицы ходит Раскольников. Он засыпает на Петровском острове и видит свой первый сон — Николку, который насмерть забивает свою лошадь. Туда же хочет потом пойти Свидригайлов, чтобы застрелиться.... Эта параллель и была моей задачей, «Авиатор» — это аллюзия на Федора Михайловича Достоевского, но в более позднем материале.
— Да, это совсем другой акцент. А не было ли в этой амнезии Платонова аллюзии на то, что мы вообще стараемся забыть романы «Великого Пятикнижия», может быть, они слишком тяжелы для нашего рационального и «позитивного» времени?
— Наши времена ничуть не лучше, чем те, в которых жил Достоевский. Но желание отринуть от себя «плохую память», совесть, момент покаяния и жить с чистого лица характерно для современных людей. Как-то на одной из театральных постановок «Авиатора» меня спросили, в какой момент Платонов вспоминает, что он убил Зарецкого, — точно ли в последний момент.... На самом деле этот вопрос ключевой. С течением времени мне стало казаться, что он помнит об этом с самого начала. По крайней мере, у него было ощущение какой-то большой тяжести, и он боялся, что этот груз раздавит его в конце концов....
— Читала, что сюжет с доносчиком Зарецким не художественный вымысел, а история вашей семьи. Правда так было?
— Да, так действительно было, я нашел эту историю в следственном деле. Речь идет о брате моей прабабушки, протоиерее Александре Нечаеве. Он служил в Архангельске. Сначала был рукоположен в церкви Мартина Исповедника, служил там с 1904 по 1908 год. Потом он перешел в кафедральный собор, ныне разрушенный, где он служил до тех пор, пока тот не был захвачен обновленцами. Потом он перешел в Ильинскую церковь. Здесь он был трижды арестован. Третий арест был последним — он умер в концлагере в Республике Коми, и донес на него человек с похожей фамилией, сотрудник колбасной фабрики.
В общем, эта история осталось в семейной памяти.... Я, честно говоря, с трепетом приступал к чтению материалов этого дела, на допросах люди ломались, но он все выдержал очень достойно. Теперь, когда я начинаю переживать из-за каких-то своих сложностей, вспоминаю отца Александра, насколько он терпеливо переносил все то, что даже сложностями нельзя назвать. Это были драмы. И мне становится легче.
— Помните, мы с вами как-то говорили, что о человеке нужно судить по мечтам, а не по делам. Можете пояснить?
— Конечно, потому что на действии может лежать печать проклятия бытия. У Иоанна Златоуста есть такая фраза: «Бог целует намерения». То есть Бог понимает, что реализация намерений отягощена бытием, и его проклятие может сказаться на конечном поступке. Этот вопрос особенно выпукло встает в «Чагине», а в «Лавре» есть эпизод, где повествователь приводит слова Арсения Великого: «Много раз я сожалел о словах, которые произносили уста мои, но о молчании я не жалел никогда».... Когда я процитировал это на ярмарке в Германии, мне тут же напомнили слова из песни Галича: «Промолчи — попадешь в первачи! Промолчи, промолчи, промолчи». Так вот, Арсений Великий говорил, конечно, не про это молчание....
Если человек не раскаялся и просто хочет забыть или представить все иначе, то его мечты не имеют никакого значения. Но если он искренне раскаялся, по крайней мере перед самим собой, а еще лучше — в общепринятом смысле, церковном, мне кажется, он имеет право на начало с чистого листа. Потому что милость выше справедливости. И любовь выше справедливости.
— А как же «благими намерениями вымощена дорога в ад»?
— Есть и такое, но все-таки это народное творчество. Впрочем, моя точка зрения тоже не каноническая.
— В фильме мне запомнился такой эпизод: практикантка Настя знакомит Платонова с достижениями цивилизации и показывает ему, как работает интернет: «Представляете, здесь все известно». Тот пожимает плечами: «Так и Богу все известно». У меня сложилось впечатление, что в вашей системе координат люди из прошлого всегда немного умнее свои потомков....
— Не то чтобы умнее, но прогресс явно не добавил человечеству мудрости, даже наоборот.
Как медиевист могу сказать, что в Средневековье человек был гораздо ближе к Богу, чем в Новое время, просто потом Новое время повесило всех собак на Средневековье....
Конечно, это были не лучшие условия для жизни, но того, что творилось в 20 веке, массового убийства людей, в Средневековье почти не было. Даже когда случались дворцовые перевороты в Константинополе, императоров старались не убивать — их заточали в монастырь, хотя, конечно, в знак бесчестия могли отрезать нос, но, несмотря на все эти дикости, неверующих людей тогда не было. Это время коллективных размышлений о Боге, недаром Бердяев говорил, что в Средневековье личность менее индивидуальна, но гораздо более сильна. Развитие человечества в Новое время было связано с углублением персонального начала. Созидание персонального в человеке сделало личность тоньше, открыло новые горизонты. Но когда движение принимается переходить за горизонт, личность иногда начинает разрушаться.
— Но в Новое время стали расцветать искусства, наука, философия, литература....
— Да, появляется идея авторства, которой за небольшими исключениями не было в Средневековье. Это ведь тоже не случайно — не было авторского стиля, иконы почти никогда не подписывались, не подписывались и тексты. Новые произведения, даже летописи, создавались посредством компилирования другими авторами. И это не плагиат, а особый способ творчества.
— На вашей презентации на «Нонфикшене» было очень много петербуржцев. Они все время брали микрофон и говорили, что в фильме им не хватило питерского колорита: охристых обрывов над Оредежью и сосен Комарово, дворов-колодцев Петроградской стороны. Как считаете, есть такое понятие, как «петербургский текст»?
— Это понятие ввел академик Владимир Николаевич Топоров. Петербургский текст существует, как и особая петербургская интонация. Как однажды сказал Михаил Шемякин, эти болота рождают особые испарения....
Когда столица была переведена в Москву, город потерял значительную часть своей силы, ведь этот статус притягивает энергию всей страны. Мощь ушла, но осталась великая метафизика. Как петербуржец могу уверить: по какой улице в центре ни пройдешь, всюду бродят тени — то ли писателей, то ли их героев....
Гуляешь по Гороховой, а на ней жил Обломов. Пройдешь еще немного — оказываешься на Владимирской площади, сворачиваешь в Кузнечный переулок — там жил Достоевский. Если я бы жил в Москве, был бы другим писателем. Не знаю, лучшим или худшим, но другим.
— Сейчас даже от профессионалов, литературоведов и писателей, можно услышать, что по большей части читать современную прозу необязательно — много издательских проектов, которые выдаются за большую литературу, да и вообще по списку Бродского лучше пройтись — от Эсхила до Кортасара. Как считаете, есть в этом рациональное зерно?
— На мой взгляд, современную литературу читать необходимо. Просто потому, что перед классиками стояли совсем другие вопросы. Мир колоссально изменился, при всей своей гениальности писатели прошлого не могли видеть на 150 лет вперед. Нынешние литераторы работают с актуальным материалом — сложным, нуждающимся в осмыслении.
Досье
Евгений Германович Водолазкин — писатель, литературовед, медиевист, доктор филологических наук, профессор, ведущий сотрудник Института русской литературы АН СССР, Пушкинский Дом. Лауреат литературных премий, среди которых «Большая книга» (2013, 2016), «Ясная Поляна» (2013), премия Александра Солженицына (2019). Родился 21 февраля 1964 года в Киеве. Окончил филологический факультет КГУ имени Тараса Шевченко и аспирантуру Института русской литературы АН СССР. В 2000 году защитил докторскую диссертацию на тему «Всемирная история в литературе Древней Руси». Член редколлегии журнала «Русская литература», главный редактор альманаха «Текст и традиция», издающегося Пушкинским Домом. Член Патриаршего совета по культуре, кавалер ордена Даниила Московского (III степени).
Библиография
- Похищение Европы (роман, 2006);
- Соловьев и Ларионов (роман, 2009);
- Инструмент языка. О людях и словах (эссе, 2011);
- Лавр (роман, 2013);
- Совсем другое время (сборник рассказов, 2014);
- Пара пьес (сборник пьес, 2014);
- Авиатор (роман, 2016);
- Брисбен (роман, 2018);
- Идти бестрепетно. Между литературой и жизнью (книга, объединяющая эссе, рассказы и повесть «Близкие друзья», 2019);
- Оправдание Острова (роман, 2020);
- Дом и остров, или Инструмент языка (сборник очерков и эссе, 2021);
- Чагин (роман, 2022).