Судебный следователь Пинежского уездного суда титулярный советник Павел Платонович Чубинский трясся в открытой развинченной бричке по разбитой весенней распутицей дороге в деревню Труфаногорская по служебной надобности. Впереди было пятьдесят шесть вёрст пути – достаточно времени, чтобы подумать. Однако ход мыслей чиновника то и дело прерывался скрипом лёгкой четырёхколёсной повозки, непрестанно проваливавшейся в глубокие колеи и лужи, окатывавшие его грязью с ног до головы. Промокший насквозь Павел Платонович поёживался от пронизывающего ветра, кутаясь в только что полученную от портного шинель с капюшоном из серого сукна, и думал, что после этой поездки обнову придётся выбросить. «И за что мне всё сие? Как меня занесло в эту глушь?» – ворчал он про себя, поправляя съехавшую набок фуражку. Печальные думы развеивали окружающие виды. Май только вступал в свои права, но подступающее лето уже чувствовалось в свежем дыхании ветра. Земля, освобождённая от снежного плена, дышала влагой и прелой травой. По обочинам дороги пробивались первые ростки зелени, тянувшейся к скупому северному солнцу. Берёзы были усыпаны серёжками, готовы были вот-вот распуститься нежные листья. В низинах, где застаивалась талая вода, возникли небольшие озёрца, в которых отражались бледное небо и голые ветви деревьев. Иногда в этих природных зеркалах взгляд путника замечал лягушек. Между деревьев открывались виды на бескрайние поля, они казались огромными безмолвными полотнами, ожидающими прикосновения руки труженика. Но чаще всего дорогу ограждал лес, тёмной стеной стоявший вдоль неё. Весна в этих краях всегда воспринималась как чудо, как возрождение после долгой и суровой зимы. И каждый цветок, каждая травинка, каждый вскрик птиц были символом надежды на возрождение жизни. Чубинский попытался уснуть, но в безрессорной бричке это оказалось невозможным. Тогда он стал вспоминать своё детство в Борисполе Переяславского уезда Полтавской губернии. Дом, где Павел Платонович появился на Божий свет, находился на улице Горянской. Там остались товарищи его детства по играм. Кроме него, в небогатой дворянской семье воспитывалось ещё пятеро младших детей. Из наследства матери – Марии Николаевны, дочери подполковника Субханкина, – семье удалось выделить средства старшему сыну на хорошее образование: Павел среди первых окончил Переяславское уездное училище и Вторую киевскую гимназию. В общем-то, его детство закончилось уже в гимназии, где вдали от родных он обрёл самостоятельность и выдержку. Там же Павел нашёл своё истинное призвание – написание стихов. Нашлись деньги у родителей и на столичный университет – в 1857 году он поступил на юридический факультет Императорского высшего учебного заведения в Санкт-Петербурге, из которого через четыре года успешно выпустился. Все годы учёбы Чубинский близко дружил на почве стихосложения с Аполлоном Григорьевым, знал Тараса Шевченко и Якова Полонского. После университета Павел Платонович вернулся к родителям в Борисполь, где работал над диссертацией и писал стихи, служа по линии Министерства народного просвещения. За участие в обществе хлопоманов – народнического движения, участники которого отказывались от социальной и культурной солидарности со своим привилегированным сословием и стремились сблизиться с простым крестьянством и казачеством, – Третье отделение открыло на него дело, которое впоследствии было передано Следственной комиссии по рассмотрению дел о распространении революционных воззваний и антиправительственной пропаганды, руководимой в те годы князем А.Ф. Голицыным. В 1862 году комиссия приняла решение сослать Чубинского в город Пинега Архангельской губернии. В первую же осень своей ссылки он пишет самое знаменитое своё стихотворение – «Ще не вмерла Україна». На Севере за отсутствием образованных кандидатов его пригласили служить судебным следователем Пинежского уездного суда. Так он оказался в этом Богом забытом крае – промокший до нитки и продрогший от холодного ветра. Мысли судебного следователя развеяли хлопочущие на подъезде к деревне крестьяне, которые трудились в полях, готовясь к посевной. Запах дыма от костров, в которых сжигали прошлогоднюю траву и листву, смешивался с ароматом талой земли, что создавало неповторимую симфонию весеннего пробуждения. «Долго ещё, Петруша?» – спросил Чубинский. «Да уж скоро, ваше благородие. Вон, за тем пригорком, Труфаногорская и видна», – ответил возница. И действительно, вскоре бричка выехала на пригорок и перед глазами чиновника открылась унылая картина: покосившиеся избы, запущенные огороды – и ни души на улице. «Мёртвая какая-то деревня, – пробормотал Павел Платонович. – Что ж, Петруша, подъезжай к избе старосты. Надо узнать, что тут у них стряслось». Бричка остановилась у самой добротной избы–пятистенки, из трубы которой шёл дым. Дом стоял на очень высокой подклети и был разделён на две части – жилую половину и примыкавший к ней длинный крытый двор. Обе составляющие строения традиционно соединялись коридором, по-пинежски – передызьем. Чубинский по-гусарски лихо спрыгнул на землю и, отряхнув комья грязи с шинели и сапог, постучал в дверь. Долго никто не отвечал, но наконец послышался кашель, и дверь приоткрылась. В щель выглянул растерянный, худой как жердь старик с седой бородой. – Чего надо? – хрипло спросил он. – Я судебный следователь Чубинский. Прибыл по делу о колдуне. Где тут у вас староста? – проговорил чиновник. Старик отворил дверь шире и посторонился, говоря: – Я староста. Заходите, ваше благородие. Давно вас ждём. Может, чайку с дороги? – Благодарю, мне бы ещё обсушить своё платье, – ответил Чубинский, стараясь сохранить достоинство. – А потом покажешь мне церковь. И начнём допрос свидетелей. У меня не так много времени. – Воля ваша, ваше благородие, – грустно сказал староста. Разложив у печи свою одежду, Павел Платонович спросил у старосты: – Правда ли, что у вас тут творится что-то странное? Охочий до разговоров старик, кряхтя и почёсывая затылок, ответил: – Так оно и есть, ваше благородие. Появляется невесть откуда у нас тут один… чудной. Житов его кличут. И правда, ходил за ним как тень наш коренной Ефимка Чупаков. Ничего при этом Житов этот не говорил, молчал, только смотрел так, что и повидавшим жизнь жутко делалось… Чубинский достал из резной дорожной шкатулки-секретера полезное изобретение немца Фридриха Зённеккена – папку с бумагами, на которой каллиграфическим почерком было написано: «О колдовстве крестьянина Пинежского уезда Михайловской волости Данилы Сергеева Житова». Начиналось дело доносом пинежского окружного начальника Львова. В чтение этого документа и углубился судебный следователь, предупредивший прежде старосту: «Теперь же не мешай мне! Пойди пока на двор». На это помрачневший старик пробурчал: «Воля ваша…» И чтобы чиновник не слышал, добавил: «Какой-то титуляшка, а важности как у статского советника. И с человеком поговорить некогда». Павел Платонович, проводив крестьянина строгим взглядом, начал читать жалобу, гласившую: «До сведения моего дошло, что в Труфаногорской деревне появился человек, который обладает сверхъестественною силой и приколдовал к себе молодого крестьянина Чупакова. Это выразилось в том, что Чупаков ни на шаг не отставал от него, Житова; идёт Житов – так идёт и Чупаков, остановился он – так и тот остановится, устремив бессмысленный взгляд на Житова. Местные крестьяне уговаривали Житова: “Отпусти бедного – сутки ничего не ел Чупаков!” Тот отвечал, что не держит. А Чупаков стоял перед Житовым как вкопанный, не оглядываясь и ни с кем не разговаривая, и при всех усилиях его не могли отвести. Крестьяне привязали Житова к заборной жерди и стали колотить, но, к удивлению, тот остался этим доволен, заверяя, что стал после этого чувствовать себя ещё здоровее и что они били не его, а Чупакова, который каждый удар по Житову воспринимал как удар по себе: сжавшись, вздрагивал и, наконец, упал. Струсившие мужики отвязали Житова и отвели их с Чупаковым в дом десятского, который от этого был ни жив ни мёртв. Тем более что Житов припугнул всех: “В отместку за побои изведу весь деревенский скот”. Посовещавшись, мужики решили, чтобы избавиться от Житова, преподнести ему выпивку и деньги. Затем послали за отцом и матерью Чупакова и предложили им выкупить сына. Родители после неудачных попыток увести сына сбегали за чаем, водкой и прочим. Но ни просьбы, ни угощения не подействовали на Житова. На другой день, 1 января, пригласили священника Перемского прихода Иоанна Елизаровского, который позвал крестьян на крестный ход, дабы изгнать из деревни беса. Когда после обхода деревни процессия подошла к дому, из него в сопровождении Чупакова вышел Житов. По словам крестьян, направленный на народ взгляд Житова был настолько страшен и тяжёл, что те, окаменев, ничего и никому не говоря, развернулись и, расталкивая друг друга, побросав иконы и хоругви, в страхе разбежались, оставив своего священника. Следующим утром Житов отпустил Чупакова, который будто бы переродился. Так как описанное бесовское явление может иметь пагубное влияние на местных крестьян, усомнившихся в священнике и вере, мною о задержании заподозренного в колдовстве Житова предписано волостному правлению». * * * Через час, закончив работу с бумагами и просушив одежду, Павел Платонович отправился со старостой к церкви, надеясь найти там священника Иоанна Елизаровского. По пути он осматривал деревню, в которой, судя по самым свежим сведениям, проживало ни много ни мало двести тридцать восемь человек на тридцати шести дворах. Населённый пункт представлял собой типичное поселение Пинежского уезда. Избы, срубленные из толстых брёвен и часто украшенные резьбой и затейливой росписью, располагались вдоль берега реки, образуя одну длинную улицу. Крыши, крытые тёсом, кое-где уже потемневшим от времени и заросшим мхом, венчались резными коньками и птицами. Нетрудно было догадаться, что жизнь в деревне текла подчинённым ритму природы чередом. Зимой, когда землю сковывал мороз, крестьяне занимались заготовкой дров, плетением лаптей и другими домашними промыслами. Весной, с таянием снегов, начиналась посевная страда. Летом – сенокос и уход за посевами. Осенью – сбор урожая и подготовка к зиме. В центре деревни стоял небольшой деревянный храм. Священник, приезжавший из соседней деревни, совершал службы и обряды. Вокруг церкви располагалось кладбище. Именно в церковь и направлялся чиновник, надеявшийся опросить батюшку. Однако дойдя до неё, застал дверь храма запертой на ржавый амбарный замок. Тогда Чубинский в сопровождении старосты направился к дому, где содержали Житова. Прибыв на место, Чубинский первым делом велел удалиться двум дюжим мужикам, присматривавшим за арестованным. Оставшись с Данилой наедине, судебный следователь внимательно оглядел крестьянина. Вид у того был помятый, но взгляд оставался твёрдым и каким-то даже вызывающим. – Ну что, крестьянин деревни Бураковской Данила Житов, пятидесяти лет от роду, расскажешь мне, как дело было? – спросил Чубинский, усаживаясь на грубо сколоченную лавку. Данила вздохнул и, покосившись на дверь, начал свой рассказ: – Как было… Да как обычно. Бабы деревенские завидуют, вот и наплели всякого. Ну да, травы я знаю, лечу ими. А что в этом плохого? Лучше, чем к городским докторам ездить, которые только деньги дерут. – То есть ты признаёшь, что лечил людей травами? – уточнил Чубинский, доставая из шкатулки перо и бумагу. – Признаю. Только не лечил, а помогал. И не только травами. Иногда и словом добрым. Разве это преступление? Вон у Севастьяновых корова доиться перестала, а я им помог. У Ивана Кожевникова ребёнок болел, я его тоже вылечил. Кому я зло сделал?! – с жаром произнёс Данила, глядя прямо в глаза следователю. Чубинский внимательно, не перебивая, слушал Житова. Чиновник понимал, что перед ним человек, уверенный в своей правоте и искренне недоумевающий, почему оказался в таком положении. Судебный следователь отложил перо и бумагу, решив сначала понять мотивы крестьянина, а затем уже фиксировать его показания. – Ладно, Данила, ты считаешь, что помогаешь людям. Только вот на тебя поступила жалоба от пинежского окружного начальника Львова, в которой говорится, что ты занимаешься колдовством. Я обязан это проверить, – спокойно сказал Чубинский. Данила нахмурился: – Колдовство? Да я, наоборот, только добро людям делаю! А Львов напраслину на меня наводит. Да ещё и обвиняет меня, что я на его дочку–косницу – это у нас так старых дев прозывают, с намёком, что оные так со своими косами и останутся, – сглаз навёл. Девку ту замуж никто не берёт, а я виноват! Хоть свою жёнку бросай и на этом страшилище женись… Я через этого Львова, ваше благородие, уже плешивым дедом стал, как водяной, который, по нашим сказкам, лыс, наг, горбат да облеплен грязью и тиной. Вот это я таков нынче, – с досадой проговорил крестьянин. Чубинский вздохнул. Эта история казалась всё более запутанной. – Говорят, ты обладаешь какой-то силой и околдовал некоего крестьянина Чупакова, – сказал чиновник. Житов усмехнулся: – Это… это он сам привязался. Не я его звал. Судебного следователя не удовлетворил этот уклончивый ответ: – Люди в деревне говорят о том. Житов пожал плечами: – Может, и так. А может, и врут. Люди любят придумывать сказки, особенно про то, чего не понимают. Взгляд Житова, казалось, прожигал Павла Платоновича насквозь. Он почувствовал лёгкий озноб, хотя в избе было жарко натоплено. Собрав всю силу воли, он отвернулся от подследственного и спросил: – И всё-таки: почему Чупаков как тень ходил за тобой? Житов вздохнул: – Сам не знаю. Привязался как репей. Пытался прогнать – не уходит. Разговор явно не клеился. Судебный следователь, поняв, что прямых ответов от Житова не дождётся, сказал: – Хорошо, Данила. Я выслушал твою версию. Теперь мне нужно поговорить с другими жителями деревни, чтобы составить полную картину дела. Житов немного подумал, а затем кивнул, проговорив: – Мне скрывать нечего. Пусть все знают, что я людям помогаю. Уходя, Чубинский краем глаза заметил, как арестованный стремительно повернул голову в его сторону и вперил взгляд на него. Чиновник не был человеком робким, но этот взгляд заставил его почувствовать себя неуютно. Не подав вида, он скрылся от глаз странного крестьянина за дверью. * * * Впереди был разговор с 21-летним крестьянином Ефимом Чупаковым, который показал следующее: Я сидел у Афанасия Лукина и в окно увидел прохожего, вышел на улицу и спросил: “Откуда ты, дедушка?” Он ответил: “Из дома и домой”. И вдруг тот пал мне в ноги. Я, видя, что старший меня пал мне в ноги, тоже пал. Что было потом, не помню, потому что был без чувств. Когда же опомнился на другое утро, то попросил деда: “Прости меня, дедушка”. Он ответил: “Бог простит”. И отпустил меня. Всё. А более я не знаю». На следующий день Павлу Платоновичу удалось поговорить со священником Иоанном Елизаровским. Судебному следователю показалось, что батюшка не был рад этому разговору. Однако чиновнику за время получасового разговора с ним удалось записать следующее: «К глубокому прискорбию, жалкий наш народ действительно убеждён в могучей силе (обладании демонами) этого Житова, и право, толпа готова лелеять означенного ханжу винцом и пивцом. Я пытался вразумить их Словом Божиим, напомнив о том, как однажды апостол Павел рассказывал проконсулу города Пафы Сергию, человеку разумному, об Иисусе Христе. Здесь же был один колдун, который мешал им, уговаривая начальника не слушать Господнего посланника. Но Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор, сказал: “О, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! Перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени”. И вдруг напал на колдуна мрак и тьма, и он, обращаясь туда и сюда, искал вожатого. Тогда проконсул, увидев произошедшее, уверовал, дивясь учению Господню. Но слова сии не коснулись сердец народа, который почитает Житова, веря в его сверхъестественную силу. Возмущает меня и тот факт, что арестованный приобрёл почёт мученика за правду. Запуганные крестьяне каждодневно наведываются к нему, неся деньги, продукты и вино, опасаясь мора скотины. Как следствие, многие жители деревни забыли дорогу в храм, надеясь ныне не на Бога, а на силу Житова». Чубинский долго размышлял над делом Данилы Сергеевича Житова. Ещё в Санкт-Петербурге чиновник бывал на публичных представлениях, демонстрирующих феномены гипноза и магнетизма. По слухам, многие участники таких экспериментов страдали после опытов от расстройства здоровья. Церковь уже тогда говорила о страшной силе гипноза, подавляющего свободную волю. Обыкновенно этой силою пользуются колдуны и другие лютые люди для совершения зла, например приказывая человеку убить себя – и он убивает. Единственным способом устоять против гипноза является умная молитва, охватывающая всего человека. По мнению судебного следователя, Житов обладал природным даром гипнотизма и в случае с Чупаковым использовал свой талант для развлечения. Но какая статья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» охватывает этот случай? Нет в уголовном законе такой статьи. Поэтому Чубинский принял решение освободить Житова, посоветовав ему немедленно покинуть Труфаногорскую и вернуться домой. Тот решил не искушать судьбу, так и поступив. Но на этом дело о пинежском колдуне не закончилось. Спустя несколько месяцев в Архангельск пришла новая жалоба – не только на Житова, вновь обвиняемого в связях с нечистой силой, но и на судебного следователя, как покровителя колдуна, отпустившего того из-под ареста, из чего проистекает факт пренебрежения христианскими правилами жизни или даже святотатство. Подписан донос был именем пинежского окружного начальника Львова. Губернский прокурор сразу отмёл обвинение в святотатстве, которое в силу статьи 241 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» предполагает похищение церковных вещей и денег. Тем не менее дело «О колдовстве крестьянина Пинежского уезда Михайловской волости Данилы Сергеева Житова» было возобновлено, причём Чубинский был от расследования отстранён. Новый судебный следователь первым делом арестовал Житова, который на этот раз провёл в тюрьмах почти три года – в начале в Пинежской, потом в губернской в Архангельске. Следователи всё это время не знали, под какую статью подвести его поступки. Наконец в мае 1866 года в открытом судебном заседании дело Житова было рассмотрено Губернской палатой уголовного и гражданского суда. Заслушав выступления прокурора и адвоката, а также показания самого Житова, она вынесла вердикт: «Хотя произведённое по сему предмету следствие и обнаружило признаки колдовства и чародейства, но учитывая, что Житов в них не признался и что следствие не установило при использовании простоты и легковерности крестьян им корысти или иной выгоды, то не представляется оснований по настоящему делу подвергать Житова какой-либо ответственности». Так пинежского колдуна освободили из-под стражи в здании суда и отпустили в родную деревню. Павел Платонович же вскоре получил чин коллежского асессора и перешёл на службу в Архангельский губернский статистический комитет, а через шесть лет стал редактором неофициальной части «Архангельских губернских ведомостей». После этого он занимал должности старшего чиновника особых поручений при губернаторе и непременного члена Приказа общественного призрения. В 1869 году он был освобождён из ссылки. После этого Чубинский занимался научной деятельностью, пока в 1879 году не вышел из-за болезни в отставку в чине статского советника и не перебрался в Киев. Спустя пять лет, 18 января 1884 года, на сорок шестом году жизни Павел Платонович скончался и был похоронен в родном Борисполе. Незадолго до смерти Чубинский писал в письме, вспоминая своё служение на Русском Севере: «Семь лет я трудился на Севере для русской науки и правительства. Не стану перечислять моих трудов, но они показали, насколько я работал на Севере без устали и доказал мою любовь к этому народу». Дмитрий Хорин
