Романтик и острослов

...Худой, как жердь, М. Светлов был знаменитым острословом: с лукавым прищуром, готовый высмеивать всё – себя в первую очередь. Его шутки расходились, делались знаменитыми в литературных кругах. Они сверкали: ярко и остро.

А в его поэзии была прекрасная открытость жизни и легко совмещались конкретика и романтическая возвышенность:

Четырём лошадям

На фронтоне Большого театра –

Он задаст им овса,

Он им крикнет весёлое «тпру!».

Мы догнали ту женщину!

Как тебя звать? Клеопатра?

Приходи, дорогая,

Я калитку тебе отопру.

Скука и серость претили творцу «Гренады». Он был советским человеком – в лучшем смысле этого понятия, и метафизический флёр, наброшенный на ряд стихотворений, всё равно связывался именно с этим, советским ритмом бытия:

Как мальчики, мечтая о победах,

Умчались в неизвестные края

Два ангела на двух велосипедах –

Любовь моя и молодость моя.

Иду по следу. Трассу изучаю.

Здесь шина выдохлась, а здесь прокол,

А здесь подъём – здесь юность излучает

День моего вступленья в комсомол.

А вот – и чистая романтика:

К застенчивым девушкам,

Жадным и юным,

Сегодня всю ночь

Приближались кошмаром

Гнедой жеребец

Под высоким драгуном,

Роскошная лошадь

Под пышным гусаром...

Гусарство вообще не было чуждо Светлову: оно вспыхивает в разных строках его, пенится, вино льётся в кубки.

Жизнь трепещет и плещет.

Смерти нет – поэзия преодолевает её, если звучит и мчится «Гренада», дальше и дальше, через поколения, что бы ни предлагало время в качестве антиидеалов.

Мы ехали шагом,

Мы мчались в боях

И «Яблочко»-песню

Держали в зубах.

Ах, песенку эту

Доныне хранит

Трава молодая –

Степной малахит.

Вспыхивал этот живой малахит, переливалось стихотворение огнями мужества, спокойной стойкости и безудержной отваги…

Поэзия должна быть романтична.

...Совершенно неожиданно увиденная дорога – и поезд идущий, оснащённый позвонками, превращается в живое существо: словно почувствовал поэт необыкновенное единство всего:

Мосты и тоннели,

Холмы и отроги,

Равнины и солончаки...

И поезд проходит,

И профиль дороги

Колеблет его позвонки.

Ясность поэзии Светлова была хрустальна; плотность её начинки – кони, поезда, холмы, люди – велика чрезвычайно: каждый называемый предмет отличался резкостью ракурса.

Есть жуткое стихотворение «Двое»: где штурмуемая, как крепость, тайна смерти остаётся, конечно, тайной, опаляя сознание читающего мерой зафиксированной ситуации:

Они улеглись у костра своего,

Бессильно раскинув тела,

И пуля, пройдя сквозь висок одного,

В затылок другому вошла.

Их руки, обнявшие пулемёт,

Который они стерегли,

Ни вьюга, ни снег, превратившийся в лёд,

Никак оторвать не могли.

Тогда к мертвецам подошёл офицер

И грубо их за руки взял,

Он, взглядом своим проверяя прицел,

Отдать пулемёт приказал.

Но мёртвые лица не сводит испуг,

И радость уснула на них...

И холодно стало третьему вдруг

От жуткого счастья двоих.

Жёсткая стальная синева стиха, завершаемая неожиданной улыбкой счастья в смерти, словно протыкает штырём обычную жизненную логику.

Много намешано в поэзии Светлова; многое входит в мир его, и, протягивающая лучи в наши дни, даёт она образцы интеллектуального блеска, которому сложно возразить…

Александр Балтин