Под именем Крупской: подлинная история тайного монастыря, замаскированного под образцовую советскую коммуну
События Октябрьской революции 1917 года в одночасье поменяли прежнее течение жизни. В России началась эпоха политических, социальных и экономических преобразований, затронувших все слои населения. Особенно остро ощутили это на себе идеологические противники молодой власти. Одним из них была Православная Церковь, и послеоктябрьский период стал самым драматичным и противоречивым в её истории.
Политика Советского государства была направлена на полное искоренение религии и носила репрессивный характер. Антирелигиозный натиск начался с первых дней строительства нового общества, которое мыслилось исключительно атеистическим. Церковь для Советской власти представлялась не только пережитком буржуазного строя, но и главным носителем антинаучного мировоззрения. Советская власть пыталась подавить религиозность населения, искоренить веру.
В принятой летом 1918 года Конституции Страны Советов провозглашалось отделение Церкви от государства и запрет на религиозное воспитание и образование в школах. При этом власть, осознавая многочисленность верующих граждан, оставила им возможность свободного исполнения религиозных обрядов. Однако это была лишь видимость добрососедства церкви и государства, поскольку религиозные объединения лишились своих прав. Церковная земля отходила государству, а церковное имущество объявлялось народным достоянием.
Перемены прежде всего отразились на жителях глубинки. Веками деревенские люди следовали традиционному укладу жизни и не были готовы менять свои убеждения. Ещё вчера они могли спокойно посещать храмы и участвовать в церковных службах. С началом антицерковной кампании по отделению Русской Православной Церкви от государства привычный быт поменялся. Кампания сопровождалась вскрытием святых мощей, изъятием церковных ценностей, запретом колокольного звона, закрытием монастырей как духовных оплотов православия. Хотя постановление ВЦИК СССР 1929 года «О религиозных объединениях» и позволяло сохранять таковые при условии обязательной регистрации, все виды социального служения Церкви, её хозяйственная деятельность и монашество попали под запрет. Древние обители передавались под производственные нужды, воинские части и склады, тюрьмы и колонии. Насельников и монахов изгоняли и ссылали.
К началу 1922 года из почти тысячи монастырей было национализировано 722 монастыря, а к 1923 году расстреляно более 5 000 представителей монашества. Показательно, что к 1985 году в стране осталось не более 20 действующих монастырей.
Православная церковь была вынуждена приспосабливаться к новым условиям. Многие религиозные общины стали уходить в подполье. Переход Советского государства к новой экономической политике предоставил возможность монашеским общинам организовывать трудовые коллективы. Чтобы сохранить хозяйство и свой образ жизни, некоторые монастыри (в особенности те, что находились в сельской местности) регистрировались не только как «общины верующих», но и как сельскохозяйственные артели, под видом которых сохраняли монастырский уклад жизни. В истории Церкви осталось немало интересных свидетельств о таких подпольных общинах.
В середине двадцатых годов, когда властями была ликвидирована мужская Свято-Смоленская Зосимова пустынь, известный в предреволюционные годы центр монашеской жизни и духовного старчества, сложилась группа тайных монашеских общин московского Высоко-Петровского монастыря. В 1926 году также в Москве возникла тайная община при бывшем подворье Валаамского монастыря, просуществовавшая до 1932 года. В 1927 году в Муроме появилась достаточно крупная община монахинь Дивеевского монастыря, сохранявшаяся вплоть до 1980-х годов. В Ивановской области на базе Свято-Никольской женской общины бывшие монахини образовали Назарьевскую сельхозартель и остались жить при монастыре по-старому. В новгородском Деревяницком Воскресенском монастыре была учреждена сельскохозяйственная артель, в которую вошли рясоносные и простые послушницы.
В Ярославской и Вологодской областях также существовали подобные общины. После революции вологодский Арсениево-Комельский монастырь передал свои земли под сельскохозяйственную артель. Можно привести и другой пример. На севере Первомайского района Ярославской области, почти на границе с Вологодской, в труднодоступной болотистой местности находится Исакова Рождество-Богородицкая женская пустынь. После революции сёстры продолжали жить в обители, занимались натуральным хозяйством, самостоятельно обеспечивая себя продуктами. В 1928 году, к моменту закрытия монастыря, в состав религиозной общины входило 150 человек. Пусть непродолжительная, но распространённая практика создания таких религиозных общин и тайных монастырей показала, что на деле отделить граждан от религии оказалось гораздо сложнее, чем отделить государство от церкви.
Примерно с 1922 года и до конца третьего десятилетия такие артели и общины могли спокойно существовать. Монастыри, издавна работавшие на самоконтроле без внешнего вмешательства, могли сами себя обеспечивать. Однако к концу двадцатых годов легальное существование монастырских общин стало затруднительным. Первые массовые разоблачения церковных нелегальных общин начались в Ленинградской области, затем в Москве и других регионах.
В начале 1929 года в рамках преобразований на селе власть резко усиливает борьбу с проживающими в деревне «церковниками». В указе ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной работы» предписывалось «...организовать широкие массы на борьбу с религией, правильное использование бывших монастырских и церковных зданий и земель, устройство в бывших монастырях мощных сельскохозяйственных коммун, сельскохозяйственных станций, прокатных пунктов, промышленных предприятий, больниц, школ, школьных общежитий и т. п., не допуская ни под каким видом существования в этих монастырях религиозных организаций...». Предстоящий удар по оставшимся религиозным общинам и монастырям открывал путь массовым арестам духовенства и церковных служащих в деревне.
О некоторых из существовавших тайных монастырей до нас дошли лишь незначительные сведения. Один такой монастырь в своё время стал известен чуть ли не на всю страну, и память о нём живёт по сей день. Он назывался Сельскохозяйственной женской коммуной имени Н. К. Крупской, а его создание связывают с именем архимандрита Никона — последнего настоятеля Павло-Обнорского монастыря. При этом стоит отметить, что сам святой отец в 1939 году, когда на него завели уже второе уголовное дело, всячески отрицал свою причастность к созданию тайного монастыря.
Павло-Обнорский монастырь. Фото: Государственный музей-заповедник «Петергоф»
Вологодская губерния и север Ярославской губернии были если не центрами, то известными направлениями паломничества. На пути православных людей, ищущих религиозного уединения или чудесного исцеления у мощей святых, встречалось множество монастырей. По дороге на Русский Север стоял и Павло-Обнорский монастырь, что в 17 километрах от Грязовца и в 30 — от села Кукобой.
Более 500 лет назад сюда, в непроходимые дебри Комельского леса, пришёл отшельник Павел, выходец Троице-Сергиевой лавры, и поселился на правом берегу реки Нурмы в дупле старой липы. В 1414 или 1421 году с благословения митрополита Фотия в Павловой пустыни был освящён первый деревянный храм и первым игуменом стал ученик Павла Алексий. Монастырь был любим простым русским народом за многочисленные чудеса, совершавшиеся у гроба Павла. Сюда приезжали на поклонение и многие царственные особы. Обитель перенесла немало несчастий за сотни лет своего существования: разорение казанскими татарами, нападения бродячих шаек литовцев и русских изменников, сильнейший пожар. Однако XX век стал самым тяжёлым духовным испытанием для иноков.
Архимандрит Никон Никон (Николай Львович Чулков). Фото: Государственный архив Ярославской области
Последний игумен Павло-Обнорского монастыря Никон (Николай Львович Чулков) родился 4 марта 1862 года в Вологде, в семье сапожника-кустаря. Николай окончил уездное училище и певческую капеллу, пел в архиерейском хоре и служил псаломщиком в церкви. На тридцать втором году своей жизни он поступил псаломщиком в Павло-Обнорский монастырь и через два года был пострижен в монахи. Ещё через год Никон был рукоположён в иеродиаконы, а затем в иеромонахи. В 1903 году он стал настоятелем монастыря и игуменом. В 1916 году (по другим данным — в 1914-м) Никона возвели в сан архимандрита. Он был духовником сестёр Исакова Рождество-Богородицкого и Арсениево-Комельского женских монастырей.
При архимандрите Никоне Павло-Обнорский монастырь пережил свой расцвет: в 1903 году открываются иконописная школа и библиотека, развивается издательское дело, учреждаются крестные ходы. С началом Первой мировой войны в монастыре был устроен лазарет для раненых. По воспоминаниям современников, Никон был хозяйственным человеком и знал, как приумножить состояние монастыря.
В первом десятилетии двадцатого века большое количество паломников стекалось в обитель: из Грязовца, Вологды, Пошехонья, Романова-Борисоглебска, Рыбинска, Ярославля, Буйского, Даниловского и Любимского уездов. Священник Леонид Киселёв, в то время служивший учителем в Любиме, описывал такой эпизод. Когда он спросил у возницы, везущего его в Павло-Обнорский монастырь: «А в который из монастырей, Корнильев или Павлов, больше возите седоков?» — тот, не задумываясь, ответил: «Коли кому погулять, тот едет в Корнильев, а кому помолиться, того везёшь в Павлов». Паломников влекло не только искание благодатного успокоения, но и возможность исцелиться от болезней по молитвам преподобного Павла, получить духовно-назидательный совет архимандрита Никона.
В то время Никон становится известен как старец: слава об особой духовной настроенности в Павло-Обнорском монастыре разнеслась далеко за пределы губернии. Так, в 1912 году монастырь посетила великая княгиня Елизавета Фёдоровна, а за два года до этого отец Никон ездил к императору в Царское Село, чтобы выразить личную благодарность Николаю II за пожертвование средств на украшение раки преподобного Павла.
Никон с теплотой принимал гостей: после каждой литургии в своих покоях угощал чаем и обедом ближайших сподвижников и значимых персон. Паломники услаждались духовно и физически: вели беседы, собирали грибы, гуляли в роще и на Голгофе — насыпном холме, на котором была устроена часовня с Распятием.
Вместе с тем, по воспоминаниям Киселёва, отец Никон сам с гостями разговаривал редко, часто ограничивался шуточными рассказами из религиозной жизни или из хозяйственной области, нередко повторяясь — одно и то же мог говорить и сегодня, и завтра. Слушая эти истории, каждый старался извлечь в них для себя какой-либо урок.
«Скажет, бывало, отец Никон несколько слов и уйдёт в свою комнатку, общий зал или на улицу, а мы сидим одни, подчас не зная друг друга, и только ждём возвращения отца Никона, чтобы благословил, и пойти в лес или рощу, а он скажет: „Посидите“. И сам опять уйдёт, без благословения его же уходить было не принято», — рассказывал Киселёв.
Никон понимал, что с приходом новой власти монастырь рано или поздно прекратит своё существование. Так оно и случилось. В 1921 году храмы были обращены в стойла для скота, гостиные и братские корпуса отданы под нужды школы и рабочих образовавшегося здесь совхоза. Однако местные жители не отворачивались от обители и оставшимся монахам оказывали помощь продуктами, дровами и валенками. В 1924 году в Вербное воскресенье Павло-Обнорский монастырь был закрыт окончательно, насельники его изгнаны. По некоторым свидетельствам, в том же году, во время пребывания архимандрита Никона в Москве, патриарх Тихон будто бы предлагал ему принять епископский сан, но старец взял на себя другую миссию. За годы своего служения Никон сумел собрать вокруг себя крепкий костяк духовных дочерей, для которых фигура настоятеля была святым и непреклонным авторитетом. Как говорил Леонид Киселёв, доверие к Никону было настолько велико, что заставь он их черпать воду решетом или сажать капусту вверх корнями, — и это исполнялось бы без сомнения.
Спустя век сложно сказать, что именно искал Никон в своём пастырском служении и почему лелеял мечту об основании женской религиозной общины-монастыря. Вероятно, сказалось большое число духовных чад, ищущих монашеского уединения, религиозных подвигов и нахождения на строгом послушании у своего старца. Когда же тревожные вести о закрытии монастырей прокатились по стране, дело было только за малым: за поиском подходящего места для создания новой общины.
Коммунарки-сапожницы за работой. Из книги А. Терминова «Пошехонская новь»
История этой общины началась в селе Захарьево Кукобойской волости, что в 25 километрах от Павлова монастыря (ныне это территория Первомайского района Ярославской области). Сейчас Захарьево заброшено, но каких-то сто лет назад здесь кипела настоящая трудовая жизнь. Шёл 1921 год. Несколько девушек, духовных дочерей Никона, знакомых по Павло-Обнорскому монастырю, пришли в это местечко в надежде честным трудом заработать себе на новую жизнь. Среди них были две учительницы: Анна Александровна Соловьёва, которая в то время преподавала в Захарьевском приходе, и Анимаиса Патокова. С ними пришли шесть крестьянок-бобылок: Метеничева, Лопатина, Диева, Гусева, Комракова и Касаткина.
Среди изучающих историю Захарьевской коммуны ведутся споры о предпосылках её создания. Выдвигаются две версии. Одна версия не исключает другой. Согласно первой, Захарьевскую трудовую артель организовали по наставлению и благословению Никона, поскольку у него родилась идея о создании женской религиозной общины, а впоследствии монастыря. Это предположение вполне естественно, так как в послереволюционные годы подвижники-монахи один за другим шли этим путём. Сначала Никон пытался организовать при монастыре сельхозартель и музей русской древности, чтобы избежать разорения обители. Эти стремления потерпели неудачу, и тогда Никон принял решение создать тайную общину под видом женской сельхозартели, чтобы при падении советского строя, которого он ожидал всю оставшуюся жизнь, быстрее и легче было организовать монастырь.
Вторая версия объясняет основание обители в том числе и практическими соображениями: стремлением выжить в голодное время восстановительного послереволюционного периода. Поданным из сохранившихся документов, той же Анне Соловьёвой выделялось совсем немного хлеба. Прожить на таком скудном пайке было очень трудно, поэтому у деятельной женщины и её знакомых возникла идея создания сельхозартели. В результате всего несколько женщин облюбовали место для коллективного хозяйства: большой церковный пустырь и дом тётки Анны Соловьёвой — Александры Аркадьевны Дьяконовой. Она была дочерью пономаря, служившего в церкви в селе Захарьево, и духовной дочерью Никона, окормлявшейся в Исааковой пустыни. Именно она подала мысль поселиться в ветхой избушке, в которой в своё время принимала паломников, шедших из Пошехонья в Павло-Обнорский монастырь.
Женская сельскохозяйственная коммуна имени Крупской (1930). Видео: net-film.ru
Будущий священник захарьевской церкви Леонид Киселёв вспоминал, как удалось новообразованной сельхозартели получить пустующие и заросшие кустарником церковные 60 десятин. После революции церковные земли стали передаваться в пользу народа, чем и воспользовались Александра Дьяконова, Анна Соловьёва и Никон. Они взяли обслуживание церкви на себя: нашли сторожа, псаломщика и певчих, содержали храм в чистоте. Крестьяне, оценив это, отказались от церковной земли. Формально церковь в деревне была передана религиозной общине. Это позволило создать иллюзию, будто артель и приход разобщены, что соответствовало букве советских законов. Немногим позже общине дали ещё больший участок гари.
Местные начальствующие бюрократы восприняли идею о «бабьей коммуне» не без насмешки: зачем вам лезть в ряды кулаков, ничего у вас не выйдет. Но зерно уже было посажено, и будущие коммунарки не отказались от своей идеи. На деньги, вырученные от продажи последнего пальто Соловьёвой, сельхозартели удалось купить корову, а Комракова привела двух овец. Плуг, борона, телега, дровни, косая избушка и несколько десятков гектаров земли — вот с чего начала свой путь артель. Она не без труда пережила первые испытания. Плуг и борону приходилось таскать по полю на собственном горбу. На зимовку коммунарки собрали несколько пудов картофеля, овса и гороха. Так и прожили нелёгкий первый год, а нужно было двигаться дальше, иначе грозили неудача и развал артели.
16 марта 1922 года в Пошехонском уездном управлении была зарегистрирована Захарьевская трудовая артель. Во втором параграфе устава, выработанного Соловьёвой, ставшей председателем сельхозартели, говорилось: «Создать на пустующей земле культурное сельское хозяйство, построенное на кооперативных началах. Объединить труд на земле и сделать его более производительным путём применения усовершенствованных способов обработки взамен отживших способов единоличного владения сельским хозяйством». Вместе с тем появление артели не было продиктовано романтическим подъёмом сельского хозяйства на фоне революции. Деревенские жители испытывали острую потребность найти возможности для выживания.
По принятому уставу «членами артели могут быть граждане только трудоспособные, знакомые с сельским хозяйством или знающие какое-либо ремесло, удовлетворяющее нужды сельского хозяйства». Не допускался труд члена артели на стороне и в личном хозяйстве. Всё, что приносилось с собой, сдавалось артели. Первоначально средства поступали исключительно за счёт взносов имущества вступающих членов: «при вступлении в артель никаких паевых взносов не должно быть, каждый отдаёт своё имущество-инвентарь и средства по своему собственному желанию для общих работ». Полученные от членов артели предметы роскоши продавались, и приобреталось всё необходимое. Затем средства для существования стали поступать от земледелия и созданных производственных предприятий.
Несколько десятин пахоты не могли кормить артель, да и обрабатывать землю, заниматься животноводством было трудно, так как требовались большие средства. Нужно было расширяться и создавать подсобные хозяйства, которые способствовали бы общему росту артели. Пригласили в артель специалиста-плотника, у которого Метеничева, пожелавшая стать строителем, училась два месяца, а после стала работать самостоятельно. В 1922 году был построен первый сруб, приспособленный под завод по выгонке дёгтя. Влились и новые силы — 27 человек вступили в артель. Шли в артель, а впоследствии в коммуну, в основном обездоленные женщины из окружающих деревень и районов: вдовы и беднячки. Как шутили сами коммунарки, «так баба к бабе и липла». Условия, в которых они жили раньше, наложили особый отпечаток на развитие самой коммуны. Коммуна замкнулась, отгородилась от окружающих деревень и от мужского населения. Хотя в уставе не говорилось об ограничениях вступления в коллектив мужчин, женщины постановили, что, пока они не поставят прочно на ноги хозяйство, ни одного мужчины в члены артели приниматься не будет.
Фото: Кукобойский Дом культуры
К 1925 году в стране завершился восстановительный период. Промышленность и сельское хозяйство достигли довоенного уровня. Встала задача реконструкции народного хозяйства. В постановлении октябрьского Пленума ЦК ВКП(б) 1926 года «О работе среди деревенской бедноты» рекомендовалось обратить особое внимание на сплочение бедноты и укрепление союза со средним крестьянством. Артели и коммуны стали оплотами в борьбе за социалистическое преобразование деревни. Они агитировали за новую жизнь своим живым примером. В 1926 году в артели состояло уже 73 человека. Артель получила в кредит 27 135 рублей, которые пошли на сельскохозяйственные нужды, покупку рогатого скота, постройку инкубатора и силосной башни, покупку трактора. В 1928 году Захарьевская сельскохозяйственная артель была переименована в Первомайскую сельскохозяйственную коммуну и был принят её новый устав. В один из осенних вечеров того же года на общем собрании было решено обратиться к Н. К. Крупской за разрешением назвать коммуну её именем, так как она пользовалась огромным авторитетом у женщин. Кому принадлежала идея заручиться поддержкой Крупской, свидетельств не осталось, но говорили, что на это дело коммунарок благословил сам Никон. Примерно в это же время в «святую общинку» приглашали бывшую игуменью Арсениево-Комельского монастыря Лидию, но взять на себя руководство общиной она отказалась, заявив, что раз монастырь носит имя коммунистки, значит здесь «существует сила антихриста». Священник Леонид Киселёв к этому времени также утратил влияние на коммуну. К нему реже стали ходить, с ним перестали встречаться, хотя до1925—1926 годов он был, что называется, своим человеком: открыто совершал требы, ходил в Пасху с иконами, освещал новые здания и колодцы.
Анна Соловьёва не раз ездила в Москву и встречалась с Н. К. Крупской. Надежда Константиновна дала согласие на присвоение коммуне своего имени и помогла коммунаркам получить американский трактор «Фордзон».
Анна Соловьёва. Фото: Государственный архив Ярославской области
Шло время, работа кипела. Были поставлены 11 новых жилых домов с вырезными наличниками и под железной крышей, три скотных двора, рига, кирпичный завод, баня, конюшня, амбар, кладовой и сенной сараи, валяльно-катальная мастерская, ветряная мельница и силосная башня. В стенгазете «Коллективистка» коммунарка-поэтесса Вера Клюева пишет:
Пришлось им научиться
Постройки создавать,
Чтобы перед делом
Руки не опускать.
А теперь, смотрите-ка,
Какие терема, —
Всё рука девичья
Делала сама.
За годы существования коммуны выросли небольшие заводики, окрепла её техническая база. Ставились цели не стоять на месте и постоянно развиваться. Коммунарки ездили на специальные курсы по животноводству, повышали квалификацию и возвращались уже специалистами, чтобы ещё усерднее работать. В коммуне было несколько десятков голов коров ярославской породы и молодняка, мелкий скот, племенные кролики и куры.
«В коммуне все работают. Здесь нет начальников. На кожевенном заводе директор Касаткина вместе со всеми скоблит мездру с мокрой мягкой кожи. Архитектор Метеничева вместе со своими подручными сидит верхом на срубах и вырубает венцы. Заведующая сапоговаляльной мастерской Диева вместе со всеми, полунагая, стирает мокрую и грязную шерсть. Полевод Архипова вместе со всеми коммунарками, работницами поля, раскорчёвывает пни и лес. Животновод Грачёва вместе с доильщицами и конюхами выбрасывает навоз из-под ярославок. Птицевод Тихомирова вместе со всеми птичницами кормит по расписанию кур и индюшек. Кроликовод Звездина вместе с коммунарками возится с бельгийскими белыми кроликами. Только два человека заняты канцелярскими хлопотами — председатель Соловьёва и счетовод Надя. Но и они в горячую пору вместе со всеми коммунарками работают в поле. Кроме этого, все силы на своих местах. Каждая коммунарка знает, что ей завтра делать. Бригадиры и старшие по отраслям накануне знакомят коммунарок с нарядом завтрашних работ», — писал А. М. Терминов в очерке о трудовых буднях коммунарок.
Директор кирпичного завода подвозит глину. Из книги А. Терминова «Пошехонская новь»
Увеличиваются и посевные площади под яровые культуры за счёт раскорчёвки земель и расширения посевов клевера и силосных культур. Растут предприятия, которые могут удовлетворять нужды не только самих коммунарок, но и местных жителей. Продукция выпускалась совершенно безукоризненного качества. Местные крестьяне так и говорили: «Где же лучше получить валенки, кирпич, дёготь? Где же лучше тебе сошьют и починят сапоги?»
В коммуне имени Н. К. Крупской в одной из первых в Первомайском районе загорелась электрическая лампочка. Маленький социалистический городок, каким он виделся местным властям, рос и креп.
По воспоминаниям К. И. Шульцева, секретаря Пошехонского райкома партии тех лет, не раз бывавшего в коммуне, коммунарки работали от темна до темна не разгибаясь. За девять лет выбыло всего пять коммунарок: одна по болезни, а четыре женщины были исключены за нежелание подчиниться уставу и дисциплине коммуны.
И снова в коммунарской стенгазете появлялись бесхитростные стихотворения:
Кругом сего мирочка
Раскинулись поля.
Как бархатом покрылась
Кормилица-земля.
Здесь все живут прекрасно,
Работают — поют,
Нужды большой не знают
И весело живут...
Большое внимание в коммуне уделялось ликвидации безграмотности и малограмотности её членов. Помогали в этом учительницы, состоявшие в коммуне. Была организована библиотека по политическим, экономическим вопросам и сельскому хозяйству. В столовой-клубе по вечерам читались газеты и журналы.
Члены коммуны находили время и для творчества. В столовой стояли два рояля и фисгармония. На них по вечерам некоторые коммунарки играли. По слухам, один из роялей был куплен в Ярославле и под его аккомпанемент некогда выступал сам Собинов. Обучала коммунарок игре на инструментах жена священника Захарьевской церкви. Его младшая дочь помогала коммунаркам с рисованием плакатов и диаграмм. Сам же священник вместе с учительницей Анной Благовещенской оборудовал местную школу и помогал культурно-просветительской комиссии по решению вопросов природоведения, где работала коммунарка Езелева. Был хоровой кружок, которым руководил учитель из Кукобоя Сахаров. Хор коммуны не раз устраивал в столовой концерты, на которые приходили крестьяне из окружающих деревень, и выезжал в Кукобой с концертами для населения.
Коммунарская жизнь была по душе женщинам. Не имея собственности, они жили спокойной и безбедной жизнью. Деловитость коммунарок, трудолюбие, приветливость вызывали добрые чувства у окружающего крестьянства. Коммунарки получали много писем от крестьян из Костромы, Кинешмы, Вятки, Сибири и других мест. Все они спрашивали, действительно ли есть такой уголок на Ярославской земле. Однако не все крестьяне верили в реальность коммуны, считая её существование сказкой, написанной журналистами по партийному заказу.
А. М. Терминов в книге «Пошехонская новь» писал, что коммунарки стали ярким образцом героической борьбы трудящейся крестьянки за своё раскрепощение. Они упорным трудом и необычайным энтузиазмом вырастили и создали крепкое хозяйство. «...Везде: в поле, в лесу, на лугу, на скотном дворе, в конюшне, на огороде, на пчельнике, на всех предприятиях — применялся лишь труд члена коммуны — женщины, работницы и творца. Ни одного мужчины, ни одного наёмного человека во всём деле». Местные газеты и издатели брошюр не стеснялись громких слов об «огромнейшем пути борьбы» коммуны и «необычайном героизме и самоотверженности за строительство новой жизни». Существование ударной артели в этих краях было на руку новой власти. Северные районы считались наиболее тёмным и забитым уголком Ярославской губернии. Местное население подвергалось нещадной эксплуатации. И тут, где «некогда барская рука держала в узде деревенского мужика и угнетала женщину», развернулась настоящая социалистическая стройка.
Дом, в котором жили первые коммунарки. Из книги А. Терминова «Пошехонская новь»
В 1927 году в коммуне была создана партийная ячейка, что было либо логическим этапом в жизни образцовой социалистической коммуны, либо попыткой отвести подозрения. Священник Киселёв рассказывал, что «советская власть ставила вопрос о религии ребром и, как только стала бы осведомлена, что это в сущности монастырь, то не дала бы общине существовать». Поэтому Никон и благословил отдельных членов коммуны на вступление в партию, ссылаясь на скорое падение советской власти и восстановление монастыря. «В душе будьте верующими, тайно молитесь, а внешне выполняйте волю советской власти, вплоть до вступления в партию ВКП(б)», — говорил он.
Несмотря на то, что в наши дни Анна Соловьёва считается игуменьей тайного монастыря, именно она в числе первых вступила в партию. Следом за ней в партию потянулись Метеничева, Китаева и Смирнова. Сохранились свидетельства, что Соловьёва в последние годы существования коммуны приняла идею советского строительства и не всегда исполняла указы Никона. Тот факт, что Соловьёва была в оппозиции сподвижницам Никона, подтверждается словами допрошенных позже коммунарок:
«Соловьёва по указанию Никона девушкам, особенно молодым, досыта не давала кушать, больше их заставляла работать, девушки частенько жаловались на недоедание, я несколько раз пыталась на эту тему с ней беседовать, она же отвечала мне, что их досыта кормить нельзя, так как у них будут возбуждаться страсти. Девушки всегда носили платочки так, что они придавали им вид монашин. Хотя Соловьёва это делала вопреки своим убеждениям и ей это сильно не нравилось. Она мне лично сама говорила, что между двух огней обожжёшься, нужно делать что-то одно. Она первое время очень недовольствовалась Никоном и его руководством; когда я была в артели, я знала двух хозяев, т. е. Никона и Соловьёву — и тот, и другая приказывали», — давала показания Парасковья Ивановна Кудрявцева.
На этой почве у Соловьёвой были ссоры с другой авторитетной фигурой коммуны — Патоковой, которую тянуло к монастырскому укладу. Никон поддерживал и ту, и другую, пытаясь сдерживать разногласия. По-другому поступать было рискованно: коммуне грозил бы распад. Если дать свободу действий Патоковой, обнаружится религиозность общины, а дать свободу Соловьёвой — многие сёстры сочтут её предательницей и сами разбредутся, утратив доверие к старцу.
В первые годы архимандрит Никон заезжал в Захарьево, когда навещал насельниц Исаковой пустыни. Бывало, задерживался на несколько дней, чтобы устроить и направить духовную жизнь сестёр. Своих визитов он не скрывал, как не скрывался и сам. После окончательного закрытия Павло-Обнорского монастыря он служил в Воздвиженском соборе в городе Грязовце, расположенном сравнительно недалеко от захарьевской общины, но духовных чад своих стал посещать реже.
Вскоре, в 1927 году, власти закрыли Исакову пустынь, где Никон был духовником, а ещё через три года был закрыт Воздвиженский собор. Архимандрит Никон поселился в одной из деревень неподалёку от коммуны, но старался посещать её редко и незаметно, чтобы не навлечь на неё беды. Бывали случаи, что, когда по доносу контролирующие органы приезжали в общину во время её посещения Никоном, во избежание ареста сёстры его выпускали через противоположную дверь, и он уходил незамеченным. Последний раз в коммуне его видели 17 ноября, в день его именин.
«Последний раз я слышала осенью 17 или 18 ноября от Анны Аркадьевны о том, что архимандрит находится в коммуне. Дело было к вечеру, вдруг она мне говорит: „Смотри, Аннушка, забéгали наши-то девицы“ (девицами она называла всех коммунарок). Я спросила её: „Сама смотрю: и почему же это они забегали?“ Она ответила: „Как же, к ним приехал их радость, архимандрит Никон“. Я дальше не стала её спрашивать. Тут она сказала, что скоро и мне нужно будет идти, и сама стала собираться. Когда я смотрела в окно, то действительно увидела, как коммунарки одна по одной бегали к дому, где раньше проживал поп Киселёв, ныне там больница коммуны. В окно я заметила из числа проходивших: Саша — стряпуха, фамилии не знаю, шла она с судочком, — Патокова, Метеничева, Короткова и много других, которых я не узнала, к тому же туда в это время много было наезжих гостей с разных сторон», — отвечала на допросе Анна Степановна Орлова.
Протокол осмотра Чулкова Николая Львовича. Фото: Государственный архив Ярославской области
Хронология событий позволяет сделать вывод о том, что время создания и существования коммуны приходится на два периода. В середине 1920-хгодов в Советской России сложился особый период государственно-церковных отношений — так называемый «религиозный нэп». Законодательство о культах и антирелигиозной борьбе смягчилось, сократилось количество антицерковных акций. Религиозные организации и коммуны, основанные по принципу захарьевской, могли спокойно трудиться. Но в 1927–1928 годах в стране был взят курс на сворачивание «религиозного нэпа», началось нарастание административного давления на религиозные трудовые коллективы. Снова была поставлена задача усилить антирелигиозную борьбу. В конце десятилетия начинается наступление на действующие коммуны и артели, акцент делается на классовый подход. Проводятся чистки в трудовых коллективах. Тогда коммуна имени Н. К. Крупской и попала под пристальное внимание властей.
По призыву к всеобщей коллективизации в 1929 году коммуне предложили объединиться с полунищим колхозом «Новая деревня». Анна Соловьёва хотела убедить коммунарок согласиться, но те наотрез отказались. Женщины думали, что коммунары «Новой деревни» преследуют захватнические цели: «Возьмём 31 у коммунарок всё, а самих их выбросим». Это нежелание объединиться стало дополнительным обстоятельством в размышлениях, проводить ли в коммуне чистку.
К началу 1930-х годов коммуна представляла собой крупное хозяйство: порядка 120 членов, 500 гектаров земли, в скотных дворах лошади, ярославские коровы, нетели, сотни кур^; пасека, работают заводы, каждый год увеличивающие прибыль. Тогда же происходят изменения в составе коммуны. В 1930 году в коммуну принимают первых мужчин. К сожалению, бедствия не обошли её стороной. В апреле 1930 года случился пожар на скотном дворе: погибли восемь коров и тридцать пять овец.
Из записной книжки Никона. Фото: Государственный архив Ярославской области
Несмотря на поддержку местных властей, последними отмечалось, что коммуна не успела ещё преодолеть все старые отжившие традиции. Власть рассматривала традиционную религиозность как серьёзную проблему. Если мужчин считали «опасными религиозниками», то к женщинам относились с долей снисходительности, видя в этом следствие их дореволюционной культурной отсталости и забитости. Внутрицерковный статус православной женщины той поры оставался патриархально-приниженным. Тем не менее закрывать глаза на религиозный характер некоторых коммунарок власть не стала. Сыграла в этом свою роль и связь коммуны с Никоном.
В воскресный день коммунарки ходили в местную церковь. Все женщины были верующими— родились в религиозных семьях, воспитывались в страхе Божьем и окормлялись духовным руководством Никона. В церкви имелись свои люди — псаломщицы Патокова и Благовещенская. Читали Апостол. Хор исполнял духовные песнопения. Только когда храм стали закрывать, а гонения усиливаться, сёстры начали собираться для совместной молитвы в одном из домов, в комнате без окон и с двойными стенами.
Справедливости ради стоит сказать, что не все коммунарки были верующими — особенно молодое поколение. Оно под действием научно-атеистической пропаганды не было склонно идти по стопам своего религиозного руководства. В 1931 году в ячейке партии ВКП(б) при коммуне состояли 18 женщин, ещё семь числились кандидатами в члены партии: из них было семь коммунарок, а остальные — из окружающих деревень и районного актива. Однако и это не устраивало партийных работников, которые рапортовали: «Бюро ячейки плетётся в хвосте у руководителя, отсюда никакой борьбы за расширение коммуны за счёт окружающего населения не проводилось. Вопрос о принятии в коммуну коммунистов-специалистов и крестьян окружающих деревень в ячейку, видимо, не интересовал. Партийная масса не мобилизована на приведение в жизнь решений вышестоящих организаций. Безответственность, ставка на самотёк привели руководство коммуны в болото правого оппортунизма».
В эти годы начался второй период существования коммуны. Её религиозный облик ещё сохранялся, и это обстоятельство стало смущать советскую власть. Начинается слежка, но пока без конкретных действий. Коммунаркам дали понять, что иконам в домах — не место, не следует молиться в столовой, носить нательных крестов, участвовать в церковных богослужениях, иметь отношения со священником. Начались годы душевных терзаний, годы мученичества: любя Бога, отправляя ему служения, надо было играть роль безбожниц... Особенно тяжело, вспоминает Киселёв, коммунаркам было в праздники, когда в храме шло богослужение, а им уже это было запрещено. Тогда же молились дома тайно и время от времени приходили в храм для причащения.
Священник Леонид Киселёв. Фото: Государственный архив Ярославской области
Наступил конец зимы и весна 1931 года, время чрезвычайно тревожное. ОГПУ поставило ребром вопрос об истинном лице Первомайской коммуны ещё два года назад, когда провело там чистку. Теперь же органы разработали дело под кодовым названием «Непорочные».
«Изучение нравов и имеющихся обычаев в коммуне и их замкнутость требует большего времени, чем я имел. Очень задумывался, чем могла держаться такая твёрдая дисциплина и такая беспощадная эксплуатация отдельных членов. Пришёл к выводу, что это проводилось во имя Господа Иисуса Христа, по рассказам отдельных членов (пример Смирнова ^[зачёркнуто^]), что часто молодёжь начинала бунтовать против установленных порядков в коммуне: недопуск мужчин в коммуну, получше одеться, удовлетворить культурные потребности. Всё это отводилось под очень тонким предлогом, что подождите, мы ещё не очень богаты, накопим денег. В другой день, как пришёл, в столовой девицы устроили коллективные песни. Чудные голоса хорошо подобраны, пели советские песни, но напев выходил на церковный лад. Меня это просто удивило. В воскресный день видел службу в церкви до обеда. В отношении монашества, кто из них был монашкой, я дать не могу, боюсь. По имеющимся у вас материалам попали, наверное, люди, которые не были монашками...» — говорилось в одном из доносов на коммуну.
Донесла сведения о скрытой от глаз обычных людей действительности и одна из коммунарок Л. Пономарёва, хотя она тоже впоследствии получила срок:
«В общине имелся свой распорядок и применены монастырские правила следующие: в воскресный день должны все без исключения пойти к утрене, свои имелись люди в церкви, псаломщик Патокова, Благовещенская, читали Апостол, хор имелся человек до двадцати пяти, чем привлекались в церковь окрестные крестьяне^; после обедни начинался обед^; когда обедают коммунарки, в этот момент соблюдалась в столовой полная тишина, во время обеда за столом не допускалось ни посторонних разговоров, ни смеха, в это время на рояле играли только кантики^; нужно сказать, что коммунарок умело играть на рояле почти сорок человек, но исключительно одни кантики, песенки советские играть не разрешали, их можно услышать только тогда, когда появляются в столовой советские. Коммунаркам пойти гулять в другую деревню... не разрешалось...»
Столовая. Из книги А. Терминова «Пошехонская новь»
В тогдашней терминологии существовали понятия «лжекоммуна» и «гнезда контрреволюционеров». Такие очаги инакомыслия быстро уничтожались. К ним же отнесли и коммуну имени Н. К. Крупской.
В апреле 1931 года начались первые аресты и допросы коммунарок, хотя некоторым из них удалось скрыться. Последующие задержания, в том числе Анны Соловьёвой, продолжались в течение нескольких месяцев. Оставшиеся на свободе коммунарки новости об арестах восприняли очень болезненно. Они начали посылать письма с просьбами отпустить товарищей.
«Причина ареста неизвестна ни арестованным, ни нам. Все арестованные организаторы коммуны, прожившие в коммуне по десять лет, убившие на стройку этого великого дела все свои силы и здоровье. Они работали не покладая рук, и только благодаря их неусыпным трудам и стойкости коммуна достигла настоящего благополучия и известности. Ни одна коммунарка не может равнодушно без слёз вспомнить своих заслуженных товарищей-коммунаров. Каждая представляет и своё ужасное будущее за долгий и упорный труд (это подвал). А как трудились коммунарки... Кровь текла из-за ногтей, и в дальнейшей жизни они не ослабили своего труда», — писали они.
Дочь одной из коммунарок, Яблоковой Анны Степановны, получившей подписку о невыезде, вспоминала рассказ матери о тех беспокойных днях, когда чекисты могли нагрянуть в любой момент:
«Был год, когда празднование Первого мая пришлось на Пасху ^[1932 год — Прим. авт.^]. Все работницы артели пошли в храм, а, когда вернулись, мама прилегла отдохнуть. Вдруг подъехала машина, из неё вышло четверо мужчин в кожаных куртках. Вызвали маму и попросили её сделать первую борозду в честь коммунистического праздника. Мама стала заводить трактор, а он не заводится. Она мучилась, мучилась, но ничего не получилось. Приехавшие спрашивают: „Ну что, Пасху праздновали, а ради Первого мая ничего сделать не хотите?“ — „Да нет, почему, — ответила мама, — просто двигатель не заводится. Свечи, видимо, отсырели“. И добавила потихонечку: „Какая власть, такие и свечи“. Это кто-то из них услышал, и в два часа ночи её забрали»
Вскоре, 13 апреля 1932-го, коммунарки предстали перед судом. Коллегия ОГПУ приговорила руководителей и членов коммуны, обвиняемых в контрреволюционной деятельности, к различным наказаниям: Анна Александровна Соловьёва, Анимаиса Иннокентьевна Патокова и Анна Фёдоровна Смирнова получили по пять лет, а больше десяти человек — по три года заключения. В те годы за такую вину грозили более длительные сроки или даже расстрел, но эта участь миновала коммунарок. Всех обвинили по статье 58 пп. 10, 11 УК РСФСР.
Отбывали свой срок бывшие члены коммуны в лагере — совхозе Управления НКВД в Ивановской промышленной области. Более того, «контрреволюционерок» направили отбывать наказание в подсобном хозяйстве Ивановского ОГПУ, а Соловьёву, по рассказам, назначили бригадиром и расконвоировали— она могла свободно ходить по городу. Видимо, так НКВД решило проблему рабочей силы в своём хозяйстве. Закалённым невзгодами и непосильным трудом женщинам пришлось ещё раз доказывать, что на пустом месте они могут создать передовое хозяйство. Как и десять лет назад, они засеивали поля, доили коров — на этот раз для обеспечения работников НКВД.
Соловьёва не отсидела положенных пяти лет. «За добросовестное отношение к выполнению норм работ» её освободили досрочно, но Анна Александровна не покинула лагеря. По её словам, ещё два года она работала вольнонаёмной, пока не освободилась. Затем уехала в Калужскую область и учительствовала в школе. Следом— война, оккупация, освобождение. В 1947 году Соловьёву перевели в Клинскую семилетку, где она работала директором и учительницей русского языка и литературы до выхода на пенсию в 1951 году.
Ветряная мельница. Фото: Государственный архив Ярославской области
Вопреки расхожему мнению, коммуну не ликвидировали. После арестов прошла дополнительная чистка, а затем секретариат Областного комитета коммунистов Ивановской промышленной области постановил: «Предложить районному комитету и коммунистической части коммуны провести жёсткую чистку членов коммуны от чуждого элемента и бывших монашек. Одобрить слияние с коммуной „Новая деревня“, выдвинув из её бедняцкого состава работников на руководящие хозяйственные должности».
Так «бабья коммуна» вошла в соседний колхоз из деревни Петрушино. Коммуну имени Н. К. Крупской с налаженным хозяйством не стали делать основной — очевидно, бралось во внимание «религиозное настроение коммунарок». Это решение вызвало протест членов коммуны, отказавшихся идти на объединение, поэтому нескольких коммунарок исключили из колхоза, а некоторые разъехались — кто куда. Оставшиеся же продолжали добросовестно трудиться.
Всего через несколько лет, в 1934 году, по решению центральной власти все сельскохозяйственные трудовые коммуны прекратили своё существование. «Новая деревня имени Н. К. Крупской» была переименована в колхоз имени Носова Ивана Петровича — первого секретаря обкома партии Ивановской области. Но после его расстрела в 1939 году хозяйство вновь сменило имя: сначала на «20 лет Октября», а с 1952-го стало носить имя Будённого. В 1959 году произошло объединение с колхозом «Вперёд», а в 1963-м образовался новый колхоз «Мир».
Из записной книжки Никона. Фото: Государственный архив Ярославской области
Какой же была жизнь Никона?
Когда начался процесс чистки коммуны, архимандрит Никон стал скрываться. Разыскивали священнослужителя тщательно: на его поиски даже отправили Леонида Киселёва (самого священника осудили 2 ноября 1932 года на пять лет). Долго скрываться не получилось. Никона арестовали 13 декабря 1932 года на хуторе Алёшино неподалёку от Любима. Показания выбивались жёстко. Допросы велись в основном ночью.
Духовные дочери остались преданы Никону и в это тяжёлое время. Одной из коммунарок тогда удалось добиться свидания с отцом Никоном, находившимся в Ярославской тюрьме. Он передал ей три письма, адресованные М. И. Калинину, М. И. Ульяновой и Н. К. Крупской. 16 февраля 1933 года на вокзале в Иванове задержали Мельникову Анфису Ивановну, которая передавала продукты арестованному архимандриту. Ближайшую помощницу святого отца обвиняли в «укрывании находившегося на нелегальном положении архимандрита Никона».
Отца Никона обвинили в создании тайного монастыря и руководстве им, вербовке контрреволюционных кадров для свержения советской власти и антисоветской агитации. Ему повезло, и приговор оказался достаточно мягким. 9 июля 1933-го Никона сослали в Казахстан на три года. В этот же день осудили коммунарок Лучину Евгению Ивановну, Зимину Ларису Александровну, Голубкову Брониславу Николаевну, Мельникову Анфису Ивановну, Соболеву Таисию Лукиничну. Все они получили по три года заключения в трудовых лагерях.
По состоянию здоровья Никон находился в тюремной больнице и пробыл там совсем недолго. Тюремный врач, мать которого хорошо знала Никона, подделал справку, признав старца безнадёжно больным. 29 октября 1933 года его освободили досрочно. После освобождения начались годы скитаний. Никон сменил несколько мест жительства, но от родной обители далеко не уезжал: жил под Любимом и в деревнях Рыбинского района. Не терял он и связи со своими духовными чадами — встречался с ними втайне и вёл переписку через подставных лиц. Он посылал письма своим сподвижникам с наставлениями, а те помогали ему продуктами и финансово.
В июле 1937-го года нарком НКВД выпустил приказ по репрессированию «активных антисоветских элементов». Операция затронула многих монахов, священников, заметных религиозных деятелей. Никон жил без прописки, не имея паспорта. Постоянно переезжал с места на место, опасаясь нового ареста. Тайные адреса Никона знали только его духовные чада, они регулярно приезжали для исповеди и причащения. Обычно батюшка служил один, а помогала Анфиса Мельникова, которая с молодости была прихожанкой Павлова монастыря. В 1934 году её арестовали, но в 1936 году она, верная святому отцу, вернулась к нему на служение.
Все службы проводились в строжайшей тайне, и несмотря на возможность ареста, к Никону приезжали 20-25 человек из его духовных чад на именины, на Пасху. Все они присутствовали на всенощной. В 6 часов утра следующего дня Никон по заведённому им правилу служил литургию один, никого не приглашая. После молебна всех причащал. Затем собирался общий стол. После трапезы обычно был небольшой концерт, все хором пели духовные песни, читали поздравительные стихи, которые Никон бережно хранил в своей тетради и которые стали впоследствии одним из доказательств его вины.
30 июня 1939 года архимандрит Никон был снова арестован на хуторе Павлушино Рыбинского сельсовета Ярославской области. Ему уже исполнилось 77 лет. Вместе с ним арестовали и других членов общины. Среди них оказались Мельникова Анфиса Ивановна, Волоцкая Любовь Петровна, Смирнова Мария Петровна, Муранова Парасковья Петровна, Зимина Лариса Александровна, Романова Феодосия Ивановна, Шубина Евдокия Михайловна. При себе у них обнаружили рукописные записи религиозного содержания, книги, иконы, церковные принадлежности. У архимандрита Никона отобрали «нательный крест, пустотелый, покрытый бронзой, местами стёртой, на шнурке». Все имущество по приказу заместителя начальника отделения НКВД было уничтожено.
Из тюрьмы Анфиса Мельникова писала духовным сёстрам, что очень холодно и сыро, что она «насильно» сумела отдать свою подушку Никону. Она просила помощи: «Всех вас прошу, это ваш долг заботиться об отце. Милые мои, помолитесь, чтобы скорей выйти, терпение лопает, и напишите чего-нибудь радостное. Катя, милая, хоть чего-нибудь напиши, я всё думала, что ты здесь, меня целую неделю за вас мучили, но я не сдалась, только меня и спрашивали, знаешь или нет их, а я говорю, не знаю. А они всех знают наперечёт, а я отбивалась одним молчанием, вот меня за это и парят. До чего ведь мне бывает горько, за что меня мучит советская власть — окромя добра, я ей ничего не делала, ведь с девятнадцати лет меня мучат. Сколько для государства сделала, если бы каждый орган советской власти так честно жил, изобилие бы всего было...»
Следствие длилось долго, фигурантов дела допрашивали неделями — днём и ночью. Когда те не хотели давать показаний, допрос прерывался, а через несколько часов снова возобновлялся. Появились новые обвинения. Никону вменяли в вину создание «вокруг себя антисоветского элемента из церковников», совершение «тайных религиозных обрядов и тайный постриг в монашество». Действительно, незадолго до ареста в 1939 году Никон посвятил в схимонахини Любовь Волоцкую.
Согласно предъявленному обвинению, архимандрит собирал сторонников и вёл антисоветские беседы о скором падении режима и реставрации монархии. Он уверял, что старые порядки вернутся и снова откроются монастыри, что засилье «нехристей» на русской земле рассеется как страшный сон. Своим духовным дочерям он якобы велел вести подрывную деятельность среди крестьян, убеждать их в том, что скоро придёт война и голод, советуя запасать побольше хлеба.
Никону вменялось в вину, что с закрытием Павло-Обнорского, Арсениево-Комельского монастырей и Исаковой пустыни он советовал монахам занимать свободные места священников при церквах, а монашкам вставать на должность псаломщиков, сторожей. Мирским людям он, в свою очередь, советовал хранить церкви, уплачивать церковные налоги, помогать священникам в их житейской нужде, отстаивать церковь в случае требования её закрытия со стороны органов советской власти.
«Антисоветской, контрреволюционной деятельностью я занимался с первых дней существования советской власти. В устойчивости власти я не уверен, я ждал всё время войны и питал надежду, что в войне советское государство не устоит, что оно будет побеждено и вернётся старое монархическое право, монастыри и церкви будут восстановлены...» — показывал Никон на допросе.
20 мая 1940 года Никона приговорили к десяти годам заключения. 31 декабря 1941 года старец умер в Соль-Илецкой тюрьме НКВД СССР Оренбургской области.
Из уголовного дела архимандрита Никона. Фото: Государственный архив Ярославской области
Мученический венец понесли и ближайшие сподвижницы Никона. Одна из них, Анна Благовещенская, вступив в Захарьевскую общину в 1922 году, занималась пчеловодством, была счетоводом, заведовала культурно-просветительской работой, состояла членом правления коммуны. Была псаломщицей церкви села Захарьево. Впервые её арестовали, как и других коммунарок, в 1931 году. Методы ведения допросов подорвали здоровье заключённой, и тюремный врач определил у 33-летней Анны истеро-неврастению в резко выраженной форме. В апреле 1932-го она была приговорена к заключению в исправтрудлагере со сроком три года. Вернувшись из заключения в 1934 году, Анна Благовещенская служила псаломщицей в церкви села Николо-Колокша Рыбинского района, помогала Никону, скрывавшемуся от следствия, поддерживать связь с духовными чадами. Она была повторно арестована 22 сентября 1937 года по обвинению в принадлежности к контрреволюционной подпольной группе церковников и активном участии в её антисоветской деятельности. На допросе следователь спросил:
— Следствие располагает достаточными материалами, которые уличают вас не только в том, что вы были связующим звеном между Никоном и контрреволюционной группой, но и в том, что вы после ухода Никона на нелегальное положение стали руководить нелегальной группой и давали участникам её указания по контрреволюционной работе, то есть чтобы они среди населения проводили антисоветскую агитацию, мобилизовали верующих на противодействие закрытию церквей, распространяли провокационные слухи о скорой гибели советской власти... Следствие требует от вас исчерпывающих показаний.
— Никаких показаний дать не могу, так как виновной себя не признаю в этом, — ответила Благовещенская.
Она никого не выдала и не ответила ни на один вопрос. 7 марта 1938 года тройка НКВД приговорила её к высшей мере наказания, а 11-го марта Анну Благовещенскую расстреляли. В 2000 году она была канонизирована как преподобномученица.
С историей коммуны связано имя ещё одной мученицы — Анны Шашкиной. Анна, будучи духовным чадом Никона, посещала коммуну, но не состояла её членом. Она была арестована 4 марта 1937 года по обвинению в активной контрреволюционной агитации, участии в коллективном чтении книги Сергея Нилуса «Протоколы сионских мудрецов», сборе подписей желающих стать членами тихоновской общины, запугивании отдельных лиц религиозными предрассудками. 15 августа была приговорена к пяти годам заключения в лагере. Скончалась 11 мая 1940 года в лагерном лазарете на станции Мылга в Севвостлаге НКВД от сепсиса. Причислена к лику святых новомучеников в 2000 году
Был расстрелян также иеромонах Николай Воропанов, близкий друг Никона. Смертный приговор был вынесен ещё одному монаху Павло-Обнорского монастыря — иеромонаху Иерофею Глазкову. До последнего часа эти люди остались твёрдыми в вере и не выдали никого.
В живых из монахов Павло-Обнорского монастыря, вероятно, остались только двое. Отец Арсений Гусев чудесным образом избежал приговора. Как рассказывает одна из его духовных дочерей, во время судебного заседания он вдруг встал и спокойной походкой вышел из зала. Это видели все, включая прокурора и охрану, но никто не остановил обвиняемого. Отец Арсений скрывался у своих духовных чад и умер в окрестностях города Любима.
Последним монахом Павлова монастыря был игумен Михаил Лаков (1888–1973). После закрытия обители он нашёл себе пристанище в селе Чернецком Грязовецкого района, где с 1953 по 1958 годы служил в церкви Успения Божией Матери.
Швейная мастерская. Фото: Государственный архив Ярославской области
Прошли годы.
В 1975 году село Захарьево посетил ярославский историк, профессор ЯГПИ Николай Иванович Резвый. Ему посчастливилось общаться с бывшими коммунарками. На тот момент многие из них были престарелыми глухими старушками, а некоторые даже не вставали с постели.
Удивительно, что в Захарьево вернулась Анна Соловьёва и, судя по всему, жила под другой фамилией. Однако историку она решила открыться и многое рассказала о прошлом.
«В 1975 году я встретился с Анной Александровной Соловьёвой. Это уже дряхлая старушка, но ум её не растерялся. Прямо скажу: симпатичная, умная, с сильным характером бабушка. И сейчас коммунарок она держит в кулаке, те беспрекословно подчиняются. Меня многое интересовало, в том числе и то, была ли она „игуменьей подпольного монастыря“. „А какая нам нужда была в монастыре? Рядом церковь, никто не запрещал ходить туда молиться. Зачем нам под полом устраивать молельню?“» — записал Резвый её ответные слова.
Соловьёва умерла 21 апреля 1977 года. В 1989-м многих репрессированных коммунарок и самого Никона реабилитировали. К этому времени в живых остались четыре коммунарки: плотница A. B. Догадаева, скотница Е. В. Проворова, А. И. Смирнова иA. Г. Медунова. Всем им на тот момент было по 80 и более лет, но старушки ещё обрабатывали огород, растили овощи и картошку, держали корову, кур и три улья. Получали очень скромную пенсию, небольшую помощь оказывали сельсовет и колхоз. Заботу о престарелых взяла на себя учительница средней школы в селе Кукобой Ирина Александровна Дерунова. Именно Ирина Александровна впоследствии создала посвящённый коммуне музей и хранит воспоминания коммунарок, их вещи. Большой вклад внёс и местный житель Сергей Константинович Любимов, по крупицам собравший огромное количество материалов о коммуне. Не остаются в стороне и другие жители Кукобоя, для которых история «непростой коммуны» — не пустой звук.
Можно спорить о том, называть ли коммуну тайным монастырём или нет. Не все коммунарки были верующими, ещё меньшая часть жила по монастырским обетам. Но исключать религиозность некоторых её членов и связь с церковными авторитетами нельзя. Для истории Русской Православной Церкви и Ярославской области Первомайская сельскохозяйственная коммуна имени Н. К. Крупской является несомненным феноменом. Чудом сохранились тетради со стихотворениями коммунарок, бережно хранящиеся в Кукобойском Доме культуры и Государственном архиве Ярославской области. Эти строки пропитаны любовью и уважением к архимандриту Никону, полны боли от пережитых лишений и испытаний.
Фильм «Под знаменем Веры Христовой». Производство:Независимая телевизионная компания «Заволжье» и Народная киностудия «Юность»
Заглавная иллюстрация: Алина Горбунова
Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» во «ВКонтакте» и «Телеграме».