Александр Власов: «Человечество явно деградирует»
Продолжение, начало здесь
Сравнительно недавно руководитель Центра мегаистории и системного прогнозирования, главный редактор журнала «Историческая психология и социология истории», антрополог Акоп Назаретян объявил, что человечество вырождается как биологический вид. По его мнению, уже несколько поколений людей свободны от естественного отбора, а каждое следующее слабее предыдущего. И серия независимых расчетов показывает: к середине XXI в. скорость эволюции устремится в бесконечность. Значит, нас ждет грандиозный фазовый переход, какого ни человечество, ни биосфера Земли еще не переживали?
Акоп Погосович в этом мнении не одинок: некоторые авторы прямо высказывают опасения по поводу накопления вредных мутаций в человеческой популяции. Они считают, что это может привести к снижению плодовитости, продолжительности жизни и сексуальной привлекательности.
Продолжаем обсуждение темы с профессором, директором научно-исследовательского института судебных экспертиз «СТЭЛС» Александром Власовым.
— Александр Юрьевич, подобные тенденции связаны с определенными человеческими особенностями или это проявление конкретного вырождения популяции? Ведь в ХХ веке генофонд очень сильно пострадал, то есть имела место явно отрицательная селекция. Я вот про что: давайте вернемся к объявленной американскими учеными проблеме тупости молодежи. С чего она взялась?
— Несомненно, отрицательная селекция имела место, безусловно, она началась, наверное, даже не в 17-м году, а раньше, потому что с точки зрения крупного руководителя осуществлять управление массовым сознанием людей гораздо удобнее и комфортнее, когда это сознание ограничено и послушно, а еще доверчиво. Поэтому серьезной какой-то осознанной потребности в повышении интеллектуального уровня общества в целом, по сути, не существует в абсолютном большинстве стран.
С точки зрения биологии деградация — тоже развитие
— Так все-таки, это все от предводителей зависит, от затейников или отдельные особи все же сами по себе вдруг начинают испытывать тягу, потребность как-то жить иначе, чем основная масса, знания приобретать? Все-таки это не совсем понятно мне.
— Да нет, у отдельных особей такая потребность может прорезаться, конечно. Но если она не встречает одобрения и понимания со стороны руководства, то не имеет перспектив на серьезное развитие.
— Вы про то, что такие люди уходят во внутреннюю эмиграцию, строят свою индивидуальную башню из слоновой кости и занимаются чем-то странным на взгляд остальных? Хотят странного... Помните как у Стругацких в «Попытке к бегству»: «Странности… Нет никаких странностей. Есть просто неровности. Внешние проявления непостижимой тектонической деятельности в глубинах человеческой натуры, где разум насмерть бьется с предрассудками, где будущее насмерть бьется с прошлым. А нам обязательно хочется, чтобы все вокруг были гладкие, такие, какими мы их выдумываем в меру нашей жиденькой фантазии… Чтобы можно было описать их в элементарных функциях детских представлений…»
— Ну, я тут не вижу оснований для критики этих блаженных. На самом деле, если есть у человека творческая жилка и потребность к созданию какого-то нового продукта — хоть физического, хоть интеллектуального — это можно только приветствовать. Другой вопрос в том, в какой мере это будет востребовано и реализовано. У большинства это не получает адекватной реализации…
— Так, а все-таки вот эта творческая жилка, это имманентно присущее вот конкретной особи… Это какая-то наследственность, генетика? Что это?
— Генетика, безусловно, играет здесь очень важную или даже основную роль. Но это не значит, что нельзя эту потребность имплантировать в принудительном порядке извне.
— В смысле развить?
— Развить, да.
— От ваших слов пахнуло волюнтаризмом «Кавказской пленницы». Или анекдотом о том, как пришел чиновник в школу-интернат, смотрит, юный пионер бежит, он его ловит за галстук и говорит:
— Тебя как зовут?
— Вовочка.
— А ты кем хочешь быть?
— Не знаю.
Пошел чиновник отругал директора, говорит: «Занимайтесь профориентацией, приду проверю».
Через месяц приходит в тот же интернат, смотрит, тот же пионер бежит, снова за галстук хватает его и сразу:
— Ты кем хочешь стать?
— Космонавтом.
Обрадовался чиновник, подумал немного и спрашивает:
— А тебя как зовут?
—Не знаю...
Вот как здесь что-то имплантируешь?
— Как? Каким-то продуманным и щадящим способом, в том числе индивидуальным подходом к каждому субъекту.
Гениями рождаются все, и что куда девается?
— Слышал, сейчас инклюзивное образование есть. Активистки, которые стараются «особых» детей развивать и поднимать до определенных высот. Это примерно то же, о чем вы говорите, да?
— Ну, это все-таки преувеличение. «Особых» детей можно в очень ограниченных пределах социализировать. А детей с легкой олигофренией, легкой степенью умственной отсталости вполне социализировать можно.
— А у вас не возникает такое ощущение, что людей с легкой степенью олигофрении вокруг все больше и больше становится…
— Нет, это...
— Или раньше мы как-то, может быть, в силу молодости, недостатка опыта и знаний, оптимизма какого-то воспринимали наше окружение более щадяще? Или все-таки какие-то негативные изменения происходят с населением?
— Изменения, конечно, есть. И изменения эти заметны. В целом, если говорить хоть о культурном уровне, хоть о кругозоре, хоть об интеллекте, вот эти все категории, они имеют тенденцию, может быть, не к полной ликвидации, но к существенному снижению.
— Так все-таки, вот эта интеллектуальная составляющая, культурная составляющая, я про влияние среды, это же незначительный процент? Основа — это все-таки генетика, это наследственность. То есть личность, изначально заложенная, и только незначительный процент отводим на влияние среды, на шлифовку, на какую-то поверхностную отделку личности.
То есть, если бы Александр Власов не был изначально такой личностью, какой он предстает, то вряд ли бы он в результате обучения в мединституте сильно поумнел. А если ты Пушкина будешь читать с утра до вечера, вряд ли станешь добрее и гуманнее, если это в тебе не заложено на генном уровне...
Получается, что я пессимист: я считаю, что...
— Нет, ну психика-то у человека ведь имеет две составляющие: одна составляющая — это биологическая часть, а вторая — социальная. И роль социального фактора, в том числе воспитания и обучения, ее нельзя никак нивелировать в рамках повышения интеллектуального уровня. Она очень важна. Если ее свести к минимуму, что сейчас во многих местах наблюдается, то мы придем в конце концов к очень печальному результату.
Современный человек — венец творения…
— В бытность судебным психиатром не раз наблюдал историю приемных детей. Казалось бы, в семью попали просто идеальную, а надо же, наступило половое созревание — и все дурное, заложенное наследственностью, вдруг прорезалось.
Да и система образования… Вот это увлечение с начальных классов: изучение сложных правил русского языка, иностранного языка, вот это вдалбливание в головы правил пунктуации, орфографии, запоминание каких-то непонятных слов, зубрежка таблицы умножения… и особенно наша литература — «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Наши многословные гении: Лев Толстой, Достоевский… Ведь не читают по своему желанию все это дети, не хотят, у них другие интересы.
Я бы вот, допустим, с первого класса просто прививал детям любовь к чтению. То есть подсовывал им книжки с учетом их интересов. Мальчикам, допустим, про полеты в космос. Девочкам там, я не знаю, какие-то женские книжки, а по мере формирования любви к литературе, по мере того, как человек привыкает каждый день читать, потреблять информацию, он уже сам придет к сложной литературе. Говорят, что Достоевского надо читать во взрослом возрасте, а не в школьные годы. Дозреть надо…
— Ну и правильно говорят.
— Но эта устоявшаяся школьная программа формировалась тогда, когда у нас в стране классовый подход царил и, допустим, тот же Островский и Некрасов были востребованы как разоблачители различных негативных явлений, свойственных враждебному нам капитализму, буржуазии, помещичьим всем эти отвратительным мерзостям… А сейчас-то…
— Просто этот весь процесс, обучающий и воспитательный, это же не какое-то закостеневшее образование, которое можно использовать на протяжении веков. Это очень гибкая вещь, и надо ее приспосабливать к конкретным историческим условиям. Вот мы в детстве читали, например, Диккенса, Лескова…
— А мы, профессор, читали Марка Твена, Майн Рида, Жюля Верна, Фенимора Купера... Ну я-то, собственно, о чем? Что вот за девять лет (пять лет в школе и четыре года в мединституте), что меня учили английскому, в результате сформировали устойчивое отвращение и лютую неприязнь к этому прекрасному языку Вильяма Шекспира.
— Так опять же именно потому, что это все оторвано от реальной жизни. Если бы это обучение строилось в таком формате, что надо его немедленно реализовать — в игровом, в виде устной речи, постоянного общения — то, может быть, и появился бы у вас к этому интерес. А когда тупое заучивание...
Вот у нас, допустим, изучение латинского языка как протекало? На экзаменах надо было наизусть повторить 22 глагола в строго установленном порядке. Если собьешься с этого порядка и 15-й поставишь на место 16-го, то можешь получить неудовлетворительную оценку…
Продолжение следует.