МОНСТР. Ганин услышал голоса и открыл глаза. Моргая, смотрел в светлеющее небо, и прислушивался. - Андрюша-а-а-а, - голоса улетали вместе с обрывками сна, становились тише. - Что же ты нас не похорони-и-ил... - Вот же привязались, черти! Да, похоронил я вас! Он понял, что сна больше не будет, и вскочил на ноги. Вокруг вповалку лежали подельники. Фока, вытянув из спальника костистую руку, коротко вздрагивал. Видимо, в его сновидениях его посещали собственные мертвецы. Братья Степан и Сергей лежали рядом, едва не обнявшись. Храпели уже оба. Виктор Сергеевич повернулся ко всем спиной, спал спокойно. Рядом с ним лежал всегдашний металлоискатель. Глядя на длинную никелированную палку с тарелкой на конце, Ганин вспомнил, как когда-то, несколько лет назад, Виктор Сергеевич нашел его в Москве: «Вы Ганин? Андрей? Про вас ходит слух, что вы знаете, где в земле могут быть люди. Возьмите меня с собой. Я буду полезен». Он действительно был полезен. Возможно, полезнее всех остальных. 50-летний, сухой, морщинистый, Виктор Сергеевич был профессиональный сапер. Не будь его, Ганин вряд ли пережил бы второй сезон. Он наступил на мину в поле, в грязевой жиже, под проливным дождем. И мина щелкнула. И не взорвалась. Механизм внутри нее сжался, готовясь выплюнуть смерть. Какая-то пружинка внутри, слышал Ганин, сорвалась и зазвенела — чтобы сработать, когда он уберет ногу. Так он и остался стоять. Проблеял: «Виктор Серге-е-евич» - хрипло, жалобно, как овца перед закланием. Тот понял все сразу: «Не шевелись, Андрей». Упал на колени, стал рыть саперной лопаткой, осторожно просунул под мину одну руку, накрыл сверху другой. «Убирай ногу. Очень медленно». Ганин снял ступню со снаряда. Виктор Сергеевич поднял его и швырнул в поле, как какой-нибудь метатель диска — раскрутившись вокруг своей оси, чтобы тот дальше летел. Долбануло так, что из соседнего леса повалили мужики, копающие в других группах: «Что случилось? Убило кого?» А к вечеру прибыла милиция, стала опрашивать людей: «Есть информация, что взрывали. Кто взрывал? Когда? С кем?». Насчет мины милиционеры остались ни с чем. Зато, озлобясь на молчавших копателей, увезли с собой одного из них, самого пьяного. «Уберите руки, - орал тот. - Мусора поганые» «Щас уберем, - приговаривали они. - Щас, братишка, потерпи». В участке бедолагу отделали дубинками и пинком выпроводили обратно в лес. После этого копать он перестал, уехал домой лечить ушибленные ребра. Виктор Сергеевич никогда не рассказывал, где он обучился своему ремеслу. Был он немногословен, тих и рассудителен. Только татуировка на его плече выдавала бурное прошлое — синяя надпись «СС», парашют и череп с костями. «ЭсЭс» ничего общего с нацистским подразделением не имеет, пояснили Ганину сведущие братья Солодовниковы. «Скорее всего, - сказали они. - Это значит «Специальный сводный». Так называли советские десантные батальоны. В них набирали самых лихих пацанов - для проведения спецопераций в тылу врага». «Скорее всего, Афган», - сказали братья. И, помолчав, добавили: «Ну, может, и Чечня». На участие в афганской операции косвенно указывала страсть Виктора Сергеевича к курению гашиша и его умение в два счета, одной рукой, сворачивать косяки. «Вот как надо, ребзя, - говорил он, катая между большим, указательным и средним пальцами бумажку, подсыпая в табак дурь, утрамбовывая и распределяя ее. Самокрутки получались просто загляденье. И как курил их Виктор Сергеевич — тоже можно было засмотреться. С блаженством закатывая глаза, подолгу держа дым в легких, выдувая его медленно в небо. «Точно Афган, - соглашался с братьями знающий Фока. - Слышал, они там все пристрастились к восточной отраве. Десантура, без этого дела на задания не ходила. Как гашишины - слышал про таких, а, Андрей?» Про секту арабских убийц, выполнявших задания, находясь под кайфом, Ганин слышал. Он удивился, что про них слышал Фока. В Волгограде, откуда тот был родом, будто других дел нет, чем читать о гашишинах, подумал он. То, что рассказывал Фока о своем родном городе, Ганину не нравилось. Это почти всегда было про бандитов и про южный, вперемешку с арбузами, беспредел. Неудивительно, что Фока решил перебираться. Ганин протер глаза и огляделся. Место, в полной темноте выбранное вчера для стоянки оказалось широкой поляной. Вдоль и поперек ее пересекали рвы. Ганин знал, что это такое. Такие рвы – где глубже, где мельче – в спешке рыли бойцы, чтобы укрываться от снарядов. Иногда атака противника начиналась, а ров еще не был вырыт. В большинстве случаев это означало смерть – от случайного осколка, от пули, от гусеницы танка. Бойцы понимали это. Некоторые из них скребли землю пальцами, когда приближался танк. Некоторым это помогало. Ганин читал в одной из местных газет воспоминания фронтовика. Тот говорил, что за пять минут руками выкопал себе почти что могилу. Но эта могила спасла ему жизнь – гусеница лязгнула, порвала рукав гимнастерки, стерла кожу с руки, но он остался жив. Обмочился, но был живой. Ганин поднял руку спящего Виктора Сергеевича, вытянул из-под нее металлоискатель и пошел к рвам. У него за спиной прорезалось солнце, стрельнуло ему в затылок лучом. Назревал очередной жаркий день – они были редкостью здесь, и Ганин не знал радоваться им или сокрушаться. В такие дни водка вышибала мозги, люди вели себя так, словно каждый пережил лоботомию, и случались странные дикие вещи. Копатели находили снаряды, которые не должны были взрываться, но взрывались, мобильные телефоны трещали от звонков с неизвестных номеров, хотя вокруг не было сети, приходили какие-то животные и тоже вели себя странно. Неделю назад Ганин и вся компания смеялись, когда из соседней деревни забрел козел и принялся гонять по лагерю бородатого копателя, они смеялись и не могли остановиться, так это было смешно, но потом раздался звук, будто руками порвали ткань, и в следующий момент человек завыл. Оказалось, что козел каким-то образом выбил человеку глаз, всадил рог ему в глазницу. В отместку козла пустили на мясо. Его кровь натекла на землю и смешалась с человеческой. Но был в жаре и хороший момент. Когда солнце встало огромным желтым кругом – случилось это где-то в конце июня – и с тех пор висело ежедневно, полтора месяца, с перерывами на короткие ночи, чего в этих дождливых краях не видывали отродясь, из леса ушли комарье да мошка. Просушило и очистило даже болотистые места. И не раз, и не два братья Солодовниковы – местные - удивлялись: «Африка, ребзя! Ну, чисто Африка!». В другие годы кровопийцы были бичом, от которого не существовало спасенья. Ганин возил из Москвы убойные средства, всякие «Гаторейды» и порошки – обмазывал себя, одежду, обмазывал остальных. Но злобным мелким тварям с болот московские припарки были нипочем. Мошка больно драла намазанную мазями кожу так же, как драла ее ненамазанную. Комары слетались тучами, и вечерами от них звенел воздух. Копатели жгли костры-дымники. В огонь бросали травы, еловые ветви, листву. Все это давало обильный и едкий дым. Вокруг мест, где вели работы, вокруг стойбищ сооружали иногда до десятка дымников одновременно. Мошкара отступала. Зато на дым слетались государевы люди: полицейские, лесная охрана, иногда и кое-кто похуже. Было непонятно, что лучше: терпеть мошкару или терпеть их. Это была всеобщая дилемма, которую никто не мог решить. Ходить искусанным, круглосуточно чесаться и проклинать все на свете? Или иметь дело с наезжающими и проклинать все на свете по другому поводу? Маятник весов на полях качался попеременно в пользу то одного, то другого решения. Потом, в июле, поднялось солнце и решило все само. Металлоискатель запищал сразу. Ганин отбросил его в сторону и опустился на колени. Стал разгребать землю руками - на секунду остановился, оглянулся на спящих, подумал: не разбудить ли Виктора Сергеевича? Но тут же отбросил эту мысль как ненужную. «А что если, мина?», - возмутился внутренний голос. «Не бреши под руку», - заткнул его Ганин. «Бахнет ведь, Андрюша». «И что? - спросил Ганин. – Кто будет жалеть? Ивушка-крапивушка?» Он и сам не знал, откуда взялась эта «ивушка-крапивушка», но сказалось именно так. «У тебя дочь в Москве, Андрей! – сказал голос. – Она будет жалеть. Ты не хочешь посмотреть, как она растет? Как будет учиться в школе?». При воспоминании о дочери Ганин стал запускать пальцы в землю осторожнее. Не дай бог, и правда мина. Но будить своего опытного компаньона все же не пошел. «Останутся от тебя одни берцы, Андрей, - снова заныл голос. – Хорошие берцы. Кто-нибудь подберет…» «Да, отстань ты, в самом деле! - отмахнулся Ганин. – Что ты, как Фока, прицепился? Мне его нытья – вот так, по горло, а теперь еще ты!» Берцы Ганина и впрямь были хороши. На полях добротный камуфляж оказывался в большой цене, и Ганин, как москвич, имеющий доступ к лазейкам, щеголял в самом добротном. Одежда, которая не мокнет, не трещит по швам, в условиях серьезной копки подходила только одна – военная. Ганин брал ее в московском подвале у станции метро «Красные ворота». Подвал держали бритые, татуированные пацаны. Они ходили между вешалок с «натовскими» куртками, английскими бушлатами, футболками всевозможных защитных раскрасок, и смотрели на покупателей угрюмо и настороженно. Возможно, они подозревали в каждом посетителе шпика, который роет под них и хочет засадить. В том, что засадить есть за что, Ганин не сомневался: судя по виду, владельцы магазина вполне могли быть задействованы или в беспорядках на футбольных полях, или в погромах каких-нибудь окраинных рынков. Впрочем, «камуфло» - как звали его все в поле – было у них самое лучшее. Конкретно в этот момент, Ганин щеголял в «дезерт бутс» модели А21ЭФ5, ботинках американской армии, предназначенных для боевых действий в пустыне. В жару в них не потела нога. В слякоть они держали влагу. В грязи не скользили. И были вечными: Ганин покупал одну пару на весь сезон, и выбрасывал ее только в октябре, когда возвращался в Москву. Дело было не в том, что ботинки промокали. Они по-прежнему оставались боеспособны, но к осени приобретали такой убитый вид, что идти в них куда-то в город было бы себе дороже – подозрений, кривых взглядов и остановки полисменами для проверки документов в таких ботах было не избежать. Камуфляж заказывали Ганину и братья Солодовниковы. Приезжая на поля в мае, иногда в апреле, он привозил с собой рюкзак со свежей униформой, и тогда бугаи-братья превращались ну точно в девочек, примеряющих новые наряды. «Пиксельная масть!» - так они окрестили новую «цифровую» армейскую расцветку. Солдаты в ближайших к полям частях по досадному недоразумению продолжали носить старую форму, поэтому «цифра» была для Солодовниковых в новинку. – «Как сидит, Сереня, как сидит!» Братья лупили друг друга по спинам от избытка чувств, лупили Ганина по спине, болезненно и звонко, и кудахтали, меряя обновки. «Киборг!» - этим диагнозом обычно завершал примерку Степан, оглядывая себя и брата, облаченных в хрустящий, пока еще плохо сидящий по фигуре камуфляж. – Жан-Клод Ван Дамм!» Хорошее «камуфло» позволяло чувствовать себя увереннее. Оставалось меньше шансов простудиться, сломать конечность, заработать вывих или быть разорванным на куски древним фугасом из-за того, что сделал неверный шаг. Зная это, Ганин не скупился в Москве ни на себя, ни на братьев. Сейчас - стоя в яме и раскапывая руками землю, он думал, что внутренний голос прав: если сейчас он наткнется на бомбу, его берцы будет не грех стянуть с тела и доносить. На бомбу он не наткнулся. Вместо этого, откидывая землю руками, он вскоре стукнулся кулаком о выступ брони. Схватился за лопату, копнул сбоку – лопата высекла искру. Отошел на два шага назад, вновь воткнул лопату в землю и вновь уперся в броню. Взмокший, лихорадочный, Ганин окапывал периметр и мало-помалу на поверхность выходил монстр. По тем остовам, что на глазах человека выползали из земли, было рано судить о происхождении монстра. Но чем дальше Ганин углублялся в землю, чем выше всходило солнце, и чем больше частей чудовища выползали на поверхность, тем явственней становилась догадка. Ганин читал книжки о вооружении Великой Отечественной, и если глаза не врали, если это не был мираж, то перед ним происходило необыкновенное – отряхиваясь от полувековой пыли, слепо глядя в небо высокой – слишком высокой башней – перед ним вставал танк «Климент Ворошилов номер два» - побитый, разваленный, но от этого не менее гордый. Чудо заключалось в том, что, насколько помнил Ганин, в мире, в своем первозданном виде оставался всего один танк КВ-2 – тот, который стоял в центральном музее вооруженных сил в Москве. Их и во время войны-то было немного: в сороковом и сорок первом годах Кировский Ленинградский завод выпустил две сотни штук, а затем второго «Клима» с производства сняли. Слишком он был тяжел и неповоротлив, часто вылетала трансмиссия, а вся бронебойность – немцы палили, бывало, из бронейбойных почти в упор, и бронебойные рикошетили, улетали в небо - заканчивалась в первом болоте и вязи. КВ-2 погружался в топи как большое раненное животное – глубоко и надолго. И все, что оставалось танкистам, если те по счастливой случайности были к тому моменту еще живы, это взорвать родного «Клима» к чертовой матери, чтобы он не достался врагу. К той минуте, когда в лагере проснулись, из земли уже торчала часть башни, гнутый обрубок дула и кусок борта. Ганин с остервенением махал лопатой, освобождая остальные части чудища. Из образовавшейся ямы была видна только его голова. Такое здесь происходило на каждом шагу. Человек шел отлить, и струя мочи вдруг обнажала сталь автомата, обретавшегося в земле с начала войны. Или человек спотыкался об ветку, материл ее, оборачивался, чтобы посмотреть на нее поближе - и вдруг оказывалось, что он стоит посреди поля, где в 1941-ом героический комдив Березин с тридцатью солдатами принял смерть посреди плавящегося железа в окружении фрицев. И что это не поле вовсе, а мемориал, и, кажется, что лица этих тридцати застыли здесь - в кривых деревцах, мшистых кочках и комках слипшейся грязи, которая, когда понимаешь, что здесь происходило, сразу делается похожей на кровь. Останки комдива Березина искали более полувека; ученые, историки – все делали свои версии о том, где именно комдив дал свой последний бой, а человек просто шел по лесу и споткнулся. И потом прислушался. Слишком тихо. Слишком тревожно. И потом – всего несколько взмахов лопатой: на пробу, просто посмотреть, что здесь есть, и оказывается, что здесь скрыто то, над чем десятилетия ломали головы историки войны. - Вот это номер! – сказал Серега Солодовников, проснувшись и увидав торчащее из земли танковое дуло. Степан и Фока матернулись. Виктор Сергеевич поднялся, не сказав ничего, взял в руки лопату и пошел помогать. К закату они отчистили большую часть остова от земли. День, как и предполагали, выдался жаркий. К полудню, когда работы были в разгаре, мир оцепенел: замолкли птицы, стих ветер, перестала шуршать трава. Казалось, что таким образом природа спасается от жары: любое движение могло привести к обезвоживанию, ожогу, безумию, необратимым повреждениям. Солнце висело прямо над танком, вокруг которого копошились мокрые, оставшиеся в одних трусах и ботинках люди. Остальную одежду, вонючую и грязную, они побросали в кучу рядом с зоной раскопок. Работали молча. Иногда от напряжения кто-нибудь скрипел зубами, да было слышно, как с лязгом входят в землю лопаты. Воду пили литрами, и она заканчивалась. Ганин представил, как они умирают от жажды, один за другим, и подумал, как нелепо будет выглядеть такая смерть в вечно дождливом, болотистом краю. У них оставалась водка, много, но к ней никто не притрагивался. Пить водку в такое пекло было равносильно тому, как взорвать на себе пояс шахида. Когда из-под земли наконец отрыли полностью покореженный периметр танковой башни, Ганин скомандовал: «Тпрууу!» - и люди повалились там, где и стояли. Земля, поднятая из глубин, несла в себе отголоски прохлады, но они исчезали, стоило ей хотя бы пару минут полежать под солнцем. Люди зарывались в землю головой, с наслаждением прижимались к ней лицами и со стороны были похожи на уродливых гигантских червяков. Спины горели. Все в команде Ганина работали на полях с начала лета. К августу тело каждого уже покрывал глубокий загар – так происходило каждый сезон, вне зависимости от того, насколько щедрым было на жару лето. Потом, в Москве знакомые восхищались: «Италия, Андрюша? Или Ибица?» - пытались угадать происхождение загара. «Дача», - бурчал в ответ Ганин. Но сегодня, прижимаясь всем телом к стремительно теряющей влагу земле, он вдруг понял, что сгорел. Что сквозь приобретенный за лето загар солнце выжгло в нем новый слой – как те инфракрасные лучи, которые, если направить их на картину, в состоянии определить, что лежит под слоем масла, не скрывает ли он других, более древних надписей. Пошли искать ручей или любой другой источник воды. Возле танка оставили на всякий случай человека – Фоку. К счастью, до воды оказалось недалеко. Жалкое подобие речушки шириной в человеческую руку журчало от них всего в каких-нибудь ста шагах. Пили, зачерпывая воду рукой, потом долго наполняли пластиковые бутылки, принесенные с собой, потом растянулись в воде во весь рост, легли на песочное дно ручья. - Ща умру, - сказал Серега Солодовников. Обнародовал общий диагноз. Вода оказалась теплой. Облегчение было небольшим. Вернулись к танку. Отправили искупаться Фоку. Лопатой в четыре руки поддели башенный люк. По очереди свесили головы, заглянули в тело монстра: зеленые внутренности танка были пусты. Кое-где бурно наросла плесень, но больше не было ничего – ни костей, ни документов, ни писем - только ржавые рычаги и гнилостный запах. Крышку захлопнули и продолжили рыть. Катки под броней обросли корнями, гибкими и живучими. «Откуда здесь корни? – недоумевал Ганин. – В радиусе десяти метров ни одного дерева». Работа встала. Корни не давали возможности углубиться дальше, но и сделать с ними измученные люди уже ничего не могли. На закате Ганин выполз из ямы и смотрел, как Степан Солодовников раз за разом с остервенением втыкает лопату в землю. - Давай! Давай! Давай! – подгонял себя Степан. Корни ускользали от железного острия. Один раз лопата едва не вылетела у него из рук. - В ногу не воткни, - сказал Ганин. Он повернулся на спину и стал смотреть, как скрывается за верхушками деревьев красное солнце.
